Андроид ничего не ответил. Он вновь уставился перед собой, нахмурено буравя взглядом точку на ворсистом ковре. Как бы его наблюдательность за моим здоровьем не раздражала, он все же был прав. Произнесенные уверенные слова в отношении своего места вслух неприятно резанули уши, заставив сердечный орган не вовремя глотнуть крови и пропустить несколько ударов. Одна дурацкая мысль была в моей голове. Она копошилась внутри на протяжении всех этих недель, выедала, точно жирный червяк внутри блестящего, наливного яблока. Мне не хотелось озвучивать ее, но ведь нельзя вечно прятаться от таких важных вещей?
Убрав волосы за уши, я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на словах. Было трудно. Желание выразить мысль как можно корректнее заставляло отмести все новые попытки, и, когда внутри созрел более или менее адекватный разговор, я решительно открыла глаза.
– Мне важно знать, что ты остался здесь не потому, что считаешь себя обязанным.
Как и ожидалось, я словила на себе недоуменный взор темных глаз Коннора. Он щурился, пытался найти ответ или хотя бы правильно понять вопрос, однако судя по выражению лица – у него это не получалось.
– Большая часть андроидов покидают город, – я попыталась объяснить свою мысль, однако пронзительный взгляд Коннора и его тонкая прядь на левом виске то и дело сбивали меня с мысли. Пришлось отвернуться, – кто-то хочет увидеть мир, кому-то просто не нравится Детройт. Если ты здесь остался против своей воли, то во всем произошедшем не было никакого смысла.
– Мне нравится город, – вопрос и пояснение явно принесли в голову андроида множество замешательств. Он вдруг слегка склонился вперед, нарушив идеальную позу ученика, и возмущенно сощурил глаза. – Я рад, что продолжаю работать с Хэнком. Зачем мне покидать город, если меня все в нем устраивает?
Мне не хотелось продолжать эту тему, и потому я согласно кивнула. Вновь наступила тишина. Давящая и беспощадная. Было время, когда я молила о ней всевышние силы, просила замолчать боевую подругу за спиной, что настойчиво орала в голове в требовании чистки, закрывала уши в подвале съемного дома в попытке заглушить шумящую в истерике кровь в голове. Тогда тишина была единственным, что требовалось организму. Сейчас она воспринималась так остро, что я слышала, как гулко бьется встревоженное сердце. Он наверняка тоже слышал. Возможно, именно поэтому сейчас он искоса смотрел на меня взволнованным взглядом.
Так много хотелось высказать. Очередная оставленная позади жизнь заставила меня осознать ценность этого мира и всех находящихся рядом людей, пусть даже от них и было мало живого. Сидя на кожаном диване в полицейском участке в ожидании отказа Хэнка Андерсона, я уже тогда осознавала, в каком ужасном одиночестве вынуждена пребывать вот уже семь лет. Холодные стены подразделения были полны солдат и иных людей, но даже среди тысячи работников быть одиноким реально. Именно такой я и была. И сейчас, вернувшись в этот мир пробужденной от долгого сна, я вдруг осознала, что мне опять придется пребывать в одиночестве, но в этот раз уже в собственном новом доме. Здесь не было солдат, не было сотрудников. Некому было пожелать доброе утро или обсудить мировые новости, которые стали для меня важны. Лишь тиканье секундной стрелки и биение собственного сердца. Даже в съемном доме у меня был сосед в виде паука. Надо было забрать его с собой, усмехаясь в мыслях, подумалось мне.
– Я знаю, что не могу ничего у тебя требовать, – сглотнув першивый комок в горле, не дающий связно произносить слова, я нахмурено взглянула на Коннора. Он продолжал ждать от меня очередного монолога. Может, он хотел услышать в нем причину учащенного биения сердца, а может, просто позволял мне высказаться, оперируя правилами хорошего тона. Искренне надеялась, что это было не второе. – Но я не хочу больше сидеть в одиночестве. Останься здесь, пожалуйста.
От этих слов, кажется, у Коннора окончательно полетели последние винтики в голове. Он задумчиво отвернулся, еще сильнее сгорбившись под давлением собственных мыслей. Его вид напугал меня, и потому, вновь отбросив волосы назад, я прерывисто залепетала:
– Я знаю, это очень преждевременно. Мы можем… можем любую комнату под твой кабинет рабочий сделать! Да хоть собаку завести, как у лейтенанта. Я просто не могу сидеть здесь одна, тем более в окружении этих дурацких фотографий.
За окном занимался закат. Золотые лучи солнца покрывали улицы, заставляя слои снега бликовать и резать глаз всякому прохожему. Теплые солнечные нити озарили гостиную, бегали по книжному шкафу и пустым полкам, на которых должны были стоять фото в темных рамках. Конечно, я не стану их доставать из чердака. Но само осознание, что они где-то там, в коробке, в пыли, не дает мне покоя. И потому я молящим взглядом буравила андроида в спускающуюся вниз тонкую прядь.
