Он больше не открывал губы, а только лишь щурил глаза. Желтый диод на мгновение стал красным, и, честное слово, это поубавило моей решительности. Но я, встряхнув тревожные мысли с плеч, не спеша прошла к стоявшей у камина коробке. В руках была заготовлена влажная тряпичная салфетка, спину сверлил удивленный взгляд карих глаз. Вряд ли он согласится, однако сейчас меня это волновало в меньшей степени.
На дне полу-разобранной коробки лежали фотографии. В Рокфорде я не позаботилась о том, чтобы бережно снять семилетнюю пыль с каждой стеклянной рамки, лишь бездумно складывала фото в ящики в желании поскорее закончить дело. Теперь же предстояло очистить каждую и выставить на камин. Не знаю, зачем, не знаю, как. Просто чувствовала, что это было нужно и все.
Выудив из коробки фотографию альбомного формата, я аккуратно сняла слой пыли с поверхности. Это было когда-то счастливое фото, висящее над моей кроватью. Маленькая девчушка с рыжими, огненными волосами махала рукой в камеру, громоздясь на плечах рослого, широкоплечего мужчины в синей рубашке. Женщина рядом улыбалась доброй, благодарной улыбкой. В ее руках покоилась сладкая вата, тонкие губы покрывала красная помада. Она так любила кровавый цвет… красное платье, красные бусы, красные серьги. Из под просторного платья уже выглядывал живот. Даже когда я в свои далекие двенадцать лет пожелала перекрасить волосы в огненный цвет, воспротивился только папа. Но разве он мог остановить подростка и любимую жену в решении изменить цвет волос? Они были такими счастливыми, светлыми. Добрыми…
Я не ощущала слез в горле, не чувствовала их и на глазах. Пальцы аккуратно исследовали холодную стеклянную поверхность, словно бы пытались прочувствовать каждую воображаемую неровность на лицах родных людей, вновь ощутить тепло их объятий. Мне было тоскливо. Тоскливо и холодно. Все слезы я выплакала в последние дни своего пребывания в Детройте. Встреча с Эмильдой Рейн, после которой я еще несколько часов проревела от безысходности и одиночества внутри, выжала меня до капли. Теперь мне оставалось лишь скорбно молчать, сожалеть о тех семи лет жизни, в течение которых я не вспоминала прошлую жизнь.
– Это твоя семья, верно? – Коннор оказался рядом так резко, что я едва не откинула от себя фото в испуге. Его голос был тихим и мягким, даже настороженным. Вряд ли он понимал, что такое потерять близкого человека, но заложенные психологические знания все же позволяли ему осознавать тяжесть таких мгновений для человеческого разума. Несколько раз проморгавшись, я перестала исследовать поверхность пальцами. – У тебя глаза твоего отца.
– Отец передал мне не только цвет глаз, – усмехнулась я. – Еще острый язык и вспыльчивый истеричный нрав.
– Не замечал подобного в твоем поведении.
Я саркастично покосилась на андроида снизу вверх.
– Лучше я промолчу, – поспешно, но тактично заключил Коннор.
Да, это было верным решением. Вряд ли андроид забыл о стеклянном мусоре в подвале съемного дома и крики в гостиной при моих сборах в Рокфорд. Чего уж говорить о едва не убитом солдате на корабле «Иерихон», красная кровь которого навсегда пропитала мои руки изнутри.
Воспоминания о произошедшем на «Иерихоне» вызвали и другие чувства. Чувства утраты. В какой-то из коробок лежала стойка для катаны. Вряд ли она мне пригодится, но выкинуть эту психически ценную вещь мне не позволяло что-то внутри.
– Странно, – нахмурившись, я присмотрелась в утонченное лицо матери на фотографии. – Мне казалось, что у нее глаза светлые. А у нее такие же темные, как у тебя.
Андроид смолчал. Он был очень близко. Так близко, что его плечо касалось моей рубашки. Как ни странно, волнения это не вызывало. Я была слишком сильно погружена в тоску по ушедшим в прошлое моментам.
Коннор аккуратно выудил из коробки еще одно фото. Все физические чувства подсказывали о ее содержимом так сильно, что мне не требовалось поворачиваться и смотреть в нее. В старом доме хранилось только одно фото в белой рамке. Остальные были бережно уложены в черные классические рамки маминой рукой.
– Это Дак, – не глядя в руки детектива, произнесла я.
Андроид изучал фото, возможно, анализировал. Мне оставалось лишь догадываться, что именно происходит в механической голове. Радовало одно – его диод горел голубым, говоря о стабильной психической работе. На дне коробки было еще множество таких изображений: бабуля в обнимку с Даком, старые университетские друзья, которые наверняка рассыпались по стране, словно мелкая крупа по кухонному паркету, мои фото с братом во время прогулки по Диснейленду, и множество-множество другого. Все они вызывали лишь боль внутри. Я не хотела каждый день смотреть на их канувшие в вечность лица, сидя в гостиной напротив камина. Не хотела одиноко, словно свечка под сквозняком, сгорать в этом доме под взглядом их застывших глаз. И потому фото родителей тут же отправилось обратно в коробку.
– Ты не станешь их выставлять? – озадаченно спросил Коннор, убрав фото Дака обратно.
– Нет. Надоело тосковать по прошлому. Я лучше наделаю новых фото, и они будут куда счастливее.
