Песня все еще растекалась по бару, точно шелест пожухлой осенней листвы. На танцполе уже никого не было, бар постепенно пустовал. Столики наполнились редкими пустыми бутылками и стаканами, что придется убирать бармену. Где-то у входа еще оставалась парочка посетителей, но они были слишком увлечены друг другом. В одном из них я признала сотрудника башни Стрэтфорд. Лица некоторых перепуганных людей, что лицезрели наш с Коннором перепачканный в красной и голубой крови вид, надолго застыли в памяти. Кажется, именно эта девушка с коротко остриженными волосами упала в обморок, когда дверь в кухню отворилась и наружу под пристальным взглядом андроида выползла я.
«Так или иначе, я потеряю тебя.
Я дам тебе уйти…»
Невероятно тихий шелестящий голос кружил по танц-полу. Я стояла у столика, держа бутылку в руке и представляла себе, как здорово бы кружились родители под эту песню. Как здорово кружилась бы я. Сердечный орган чувствовал внутри напряжение, но никак не мог понять, какую именно тактику работы ему выбрать. Биться сильнее от этих невероятных увлекающих звуков мелодии? Или замереть в предчувствии скорой развязки усталого голоса певца? Мне нравилось смотреть в одну точку на полу, ощущая в руке прохладу стекла и нащупывая ментальными пальцами что-то мягкое внутри. Бар и его музыка никогда не вызывали во мне приятные мысли, только тоску по утерянному образу приглашающего на танец Коннора, и сейчас эта тоска возвращалась. Я не чувствовала усталости в нывших от каблуков ногах, больше не ощущала тесные объятия синей плотной ткани. Даже алкогольный шум в голове утих – организм справился с этим огромным количеством токсинов, а может, так сильно повлияла смесь ненависти к Риду и тоски от разрывающего произведения. Вскоре дверь в мужскую уборную отворилась.
Коннор анализировал меня. Смотрел на отрешенный взгляд, слышал мечущееся сердцебиение, изучал бутылку бурбона в руках. Взор все еще цеплялся за гипнотизирующую точку на полу, но я отчетливо понимала, каким цветом горит диод Коннора, понимала, какие мысли творились в его голове. Он вспоминал тот вечер с тем же сожалением, что и я. В этом мы были схожи сильнее всего.
Мужчина сделал шаг назад, поднявшись на танцевальную платформу. Шуршание пиджака говорило о том, что Коннор двигался, но в какой-то момент шелест ткани стих. И я подняла свой потерянный взгляд зеленых глаз.
Он вновь держал руку на весу. В этот раз темные зрачки отражали решительность и уверенность в последующей моей реакции. Мужские пальцы приглашали меня на танец, предлагали ощутить их на наличие шероховатости, о которой я и так знала. Его тепло буквально пропитало воздух. То ли это был жар внутри меня самой, то ли он и впрямь поднял свою собственную температуру. Я смотрела на его покрытое мелкими родинками лицо, скользила взором по слегка приподнятому мужскому, но заостренному подбородку. Он ждал терпеливо, четко давал себе отчет о смятении внутри этой человеческой головы. Тогда с языка скользнуло грубое слово «Нет». Сегодня слов не было. Я отставила бутылку на стол и завороженно вложила кисть в теплые пальцы.
Тепло белой рубашки обдало прохладную кожу. Я прижималась к андроиду одной рукой, дав ему возможность вести меня за другую. Песня больше не вызывала тоски, она стала самым желанным на свете звуком, как и тот, что пробивался сквозь ледяной пластик. Механическое сердцебиение заставило мышечный двигатель подстроиться под этот невероятный размеренный такт. Я сжимала его пальцы в своей руке, старалась прочувствовать истинный холод внутри. Андроид был выполнен с филигранной точностью. Фаланговые суставы покрывали характерные кожные складки, можно было даже разглядеть имитацию подкожных голубых вен. Мне нравилось ощущать лбом его легкую щетину на щеке, нравилось томиться в объятиях с закрытыми глазами. Он был таким теплым, таким… долгожданным.
Песня, казалось, длилась бесконечно. Мне не хотелось отпускать детектива, и, освободив руку из мягких механических пальцев, я сцепила руки за шеей андроида. Коннор не стал сопротивляться, медленно покачивая меня уже в сжавшихся за талией объятиях. Было так грустно и хорошо одновременно, что я потеряла счет времени, забыла о пьяном Хэнке, о тоскливой матери. Вокруг был только бар, в котором никого не было, кроме нас двоих. Мир наполнился теплом механического и человеческого тела, которое не могли разорвать ни Рид, ни Эмильда со своими встречами, ни предстоящее собеседование с ФБР. Был только прижимающий меня к себе Коннор с темными волосами и покрытыми туманом карими глазами.
Непривычные смеси разных чувств больше не вызывали во мне тахикардии. Разговор с Эмильдой Рейн, пусть и не самой приятной в своем содержании, заставил меня признаться в самом главном, отчего я отказывалась на протяжении всей совместной с детективами работы. Я не только желала любить Коннора. Я просто его желала.
