Недалеко от метро они нашли ресторан, работавший всю ночь. Народу в нем было мало. Мужик в камуфляжной куртке, стоявший у входа, проводил их хмурым взглядом, но ничего не сказал. Раздевавшийся перед зеркалом Атби увидел, как тот, стоя на улице, что-то говорит в коробочку рации. Испугался и зовет подмогу. Наплевать. Главное, что гардеробщик не найдет пистолет в кармане куртки, — перед тем как выйти из машины, Атби сунул ТТ под сиденье.
Они плотно позавтракали, съев специально для них зажаренную курицу с картошкой. Атби заказал себе коньяк и выпил под завистливым взглядом Вахи. С собой они взяли две бутылки минералки и после этого вернулись в уже знакомый двор, выбрав место с таким расчетом, чтобы могли одновременно видеть вход в подъезд и оба бывших инвалидских гаража.
Со своим напарником Родькой он пас Ибрагимова-старшего. Сидя в своей «семерке», они видели, как Тархан вышел из своего кафе, сел в машину и поехал домой. Ждали час, два, но Тархан все не появлялся. Наступила ночь, приехал его младший, загнал свою тачку за железные крашеные ворота с коваными пиками по верхнему краю. Ясно, что братья готовились ложиться спать или вообще уже спят. Ночь на дворе.
Поэтому с Родькой договорились дежурить в очередь — как в армии. Оба отслужили, только Родька дурку отвалял на танковом полигоне, где стрельбы бывают два раза в год да офицеры приезжают на зайцев охотиться, все остальное время давая возможность личному составу во главе с одуревшим от скуки прапором глушить самогон собственного приготовления да силки ставить на всякую дичь, которой там как грязи. А сам Борька служил как положено, в десантуре, да еще и недалеко от дома, в знаменитой дивизии ВДВ, так что за время службы родителей видел три раза, не считая того, что они, гордые сыном и нарядно одетые, заявились на принятие присяги.
Сначала, ясное дело, тяжело было. Попробуй кроссы побегать с полной выкладкой и, провожаемый совсем неродительским пинком взводного, попробуй вываливаться из самолета в полную неизвестность, летя над квадратиками полей и серыми лентами дорог, гадая до последнего, раскроется ли парашют, не напорешься ли на пни или не зависнешь ли на сосне, дрыгая ногами, как пойманный за уши кролик.
Однажды он что-то не так сделал во время прыжка — сразу даже не понял, что именно, — и автомат подпрыгнул и рукояткой саданул его по зубам. Два передних выплюнул позже, вечером в курилке. Все равно не держались. С тех пор стал шепелявить, пока уже позже, на гражданке, поставил искусственные, золотые — отнес врачу бабкины сережки, так что хватило и на зубы, и за работу. Позже зубы опять выбили, но теперь уже кулаком, и он вставил керамические, почти неотличимые от настоящих. Кроме воспоминаний от его беззубого периода у него осталась кличка Шмаль, прилипшая к нему за то, что, когда он просил дать покурить, а курева у них, нужно сказать, жутко не хватало, привычно говорил: «Дай смольнуть», а окружающим слышалось «шмальнуть». Уже позже он узнал, что шмалью называют приготовленный из пыльцы конопли наркотик. Сам он дурью не баловался, так что к такому совпадению отнесся довольно равнодушно, во всяком случае, не обижался и не лез в бутылку, когда его так называли.
Первым отдыхать выпало ему, — чтобы не ссориться, они с Родькой бросили монетку на орел-решка. Показалось, что прошедшие два часа он больше не спал, а промаялся на откинутом до упора пассажирском сиденье. Но дело молодое и, в общем, привычное, так что худо-бедно покемарить удалось. Поменялись местами. Он сел за руль, чтобы в случае чего можно было сразу давить на газ и зубами цепляться за хвост лаврушника. Мало ли, что у него передние зубы вставные. Пирог такую премию объявил, что надо будет — голыми деснами вцепится и не отпустит. Родьке же приспичило. Терпел, наверное, долго пацан. Но дотерпел. Не стал корешка раньше времени будить, знает, что в случае чего рассчитываться придется из своей доли отдыха. Нет, Родька — пацан нормальный. Правильный. С таким можно идти на дело. Нет опаски ему свою спину подставлять. Всегда прикроет. Мало ли случаев было, когда на волосок, когда того и гляди оборвется, а с Родькой как-то выкручивались. Считай, сразу после армии он к Пирогу прибился, а через год или чуть позже того с Родькой стал ходить в паре. Это сколько же времени-то прошло! А ничего, все пока обходилось. И жив, и срок получил небольшой — полтора года всего, и здоровье осталось.
