Получалось, что Самсон прав. Не соврал. Таких понтов, чтобы разыскиваемый всеми приезжал в город на дипломатической машине, еще не было на памяти Пирога. Он прикинул, сколько это может стоить. Ну не то чтобы прямо деньгами. Такие химеры за одни голые бабки не решаются — это он понимал. Тут всяких наворотов, как блох на собаке. Но и без хрустящих бока лысого получишь, а не дипломата. Или хотя бы его машину. Это тебе не «Волга» или там «ауди» городского начальника, которую без проблем можно тормознуть днем где-нибудь на перекрестке и за три червонца доехать до станции или, малек еще забашляв, на свадьбу прошвырнуть в выходной день. Такие тачки на улице не ловятся. А уж если за хрусты, то — мама моя дорогая!
Короче, Ибрагимовы оказались круче, чем он мог себе представить еще день назад, даже час. И это чего ж теперь получается? Они, чернота грязная, завтра сюда на самолете прилетят и будут ему, Мише Пирогу, на голову гадить, как коровы с крыльями, а ему останется только утираться и «спасибо» еще говорить, что городские говновозы не летают?!
Пирог позвонил в известное одному ему место, на квартиру, где жил человек, малоприметный, хотя и не бедный. Человека такого всегда называют кассиром. Бывший урка, в последнее время ставший домоседом и телеманом, отгородившимся от внешних проблем железной дверью с хитроумными замками и ментовской сигнализацией, хранил в своей двухкомнатной квартире общак. Кассу, которой позавидовал бы иной небольшой банк. И велел привезти ему сейчас, срочно, двадцать тысяч долларов. Сумма для провинциального города огромная.
Это была премия. Премия тому, а точнее говоря, тем, кто отследит Ибрагимовых до последнего, что называется, до копейки, до хрящика. И уже через полчаса об этом призе за удачу знали пятнадцать человек. Те, кто конкретно мог это сделать. Без лишнего звона. Одним из таких претендентов стал Колька Шур. Ну и — пусть так! — Олег Самсон. Поколебавшись Миша Пирог решил, что в кутерьме, которая сейчас заваривается, бывший мент лишним не будет. Тем более что тот сам эту историю во многом и заварил. Признавать за ним приоритет Пирог не спешил.
Прошли всего сутки с того момента, как они с Вахой сидели в этой квартире, пили коньяк и строили осторожные планы. То, что еще вчера представлялось нереальным, даже чудовищным по отношению к родне, сейчас стало очевидным. Родные дяди его бросили. Кинули. Забыв обо всем, даже о самом главном — о кровных связях, которые может разорвать только смерть. Они же их порвали всего лишь ради денег. И еще из страха. Атби вспомнил перекосившееся лицо Беслана, брызгавшего слюной, с выпученными глазами. Теперь-то ясно, что он просто испугался. Торгаш он и есть торгаш. Ему деньги, барыш важнее матери.
Ваха по дороге купил три бутылки коньяка, и одну они уже ополовинили, заедая еще теплым шашлыком из осетра, купленным в ресторане.
— Ты оказался прав, — повторил Атби уже сказанную им недавно фразу. — Они меня вышвырнули, как приблудного котенка, думая, что я утону без их помощи. Их надо наказать.
— Не горячись, брат. Подумай еще раз. Они твои родственники. Это очень серьезно.
— Я уже подумал, — нетерпеливо отмахнулся Атби. Ему не нравилось, что Ваха его отговаривает. К чему лишние слова, когда он уже все решил! — Ты бы видел его рожу! Как он только не обделался прямо там, на месте! Трус.
— Погоди. Может, ты еще раз подумаешь?
— Ты не хочешь мне помочь? Ты испугался?
Ваха выпрямился, плотно прижав ладони к столу.
— Таких слов я никому бы не простил. Но тебе я объясню. Я не боюсь. Я только хочу, чтобы сначала, до того как действовать, ты еще раз все очень хорошо взвесил, чтобы потом не было колебаний и сожаления о сделанном.
Атби напрягся. Ваха говорил медленно, отчетливо выговаривая каждое слово. Глядя на него, можно было понять, что человек находится в состоянии бешенства и только усилие воли не дает ему прорваться наружу. И это же усилие затрудняет речь, замедляет ее, отчего она становится похожей на разговор старшего с младшим, разумного с неразумным, проповедника с недалеким прихожанином, которому приходится долго и нудно втолковывать простые, даже очевидные истины.
— Я хочу, чтобы потом, позже, когда все закончится, ты не показывал бы на меня пальцем и не говорил, что это я тебя подбил на отчаянный, безрассудный шаг. Потому что до сих пор я просто помогал тебе встретиться с твоими родственниками, с которыми ты должен был обсудить свои проблемы. И за это ты меня не можешь упрекнуть. Я и дальше хочу тебе помочь. Но это серьезный шаг. Очень серьезный. И главное — с твоей стороны. Поэтому я хочу — и это бы на моем месте сделал твой кровный брат, — чтобы ты принял мудрое решение. Но при этом не забывал, что ты имеешь право на гордость. Мы с тобой не бараны, за которых пастух решает, где пастись и кому отправляться под нож. Мы с тобой сами решаем, как нам жить. Но это, еще раз говорю тебе, не страх. Это разумный подход и уважение к тебе.
