Вдоль забора шла узкая тропинка, размокшая от дождя. Вокруг неопрятные кусты. Почти бегом преодолев пару десятков метров, оскальзываясь и опираясь о бетон забора, он нырнул под защиту кустарника. Мокрые ветки щедро сыпали влагу на лицо и куртку, так что вскоре она потеряла свой пижонский вид. Но сейчас это не имело значения. Он уходил от места, где только что едва не погорел. И ведь отделяло-то его от краха всего несколько секунд. Ведь вытащи он пистолет — и что бы ему пришлось делать? Извиняться? Или стрелять? Ну Полкана не жалко. Ему что так, что эдак выходила смерть. А тех двоих? Он остановился, переводя дыхание и вытирая ладонью мокрое лицо. Да. Сейчас он со всей определенностью должен сказать, что ему пришлось бы пристрелить и тех тоже. Потому что он вступил на такой путь, на котором нельзя делать дело наполовину. Потому что те двое в свою очередь могли его уложить или, что еще хуже — в этом надо отдавать себе полный отчет, — арестовать. И, чтобы этого не произошло, он просто обязан был их застрелить. Или — как мало осуществимый вариант — сесть на место Полкана за рулем и попытаться от них оторваться. Сплошной Голливуд. Через три километра выезд на шоссе и там стационарный пост дорожной инспекции. Они бы его встретили с распростертыми объятиями. С автоматами, со спецсредством "еж" и прочими атрибутами торжественного мероприятия. Можно было бы, правда, попытаться поюлить по переулкам между частными домами, стоявшими по обе стороны дороги чуть дальше отсюда, но он их почти не знает и легко мог попасть в тупик, из которого уже бы не выбрался.
Короче говоря, вынужден был он признаться самому себе, что действовал, не подготовившись, нахрапом, надеясь больше на авось. Относительно легкая победа над слесарем вскружила ему голову, и он поверил в собственную удачу, почти гениальность, неуязвимость и хитрость. Жизнь наглядно доказала, что это не так.
Он остановился на берегу мутного и замусоренного ручья, на всех картах именуемого речкой. Переложил пистолет в задний карман брюк, снял ставшую опасной приметную куртку и бросил ее в воду. Размотал завязанный на пояснице свитер, делавший его до этого визуально толще, и надел его под кожаный пиджак, высоким его воротом скрывая рубашку. Достал из кармана очки, надел их, несколькими движениями расчески изменил прическу и по петляющей между кустов тропинке двинулся в сторону недавно отстроенной бензозаправки, где можно было без большого труда поймать частника, который отвезет его в центр. Теперь он напоминал небогатого служащего из госконторы, чье относительное материальное благополучие осталось далеко в прошлом, цепляясь за него потертым пиджаком и прикрывая им нынешнее положение вкупе со свитером домашней вязки.
Все свои ухищрения с переодеванием и изменением внешности он более-менее продумал. Но все это мура по сравнению с тем, что Полкан видел его в лицо. Судя по тому, что догонять он не стал, скорее всего, он не придал происшедшему большого значения. Какой-нибудь полусумасшедший обиженный им чайник или забытый знакомый, склонный к дурацким розыгрышам. Но второй раз попадаться ему на глаза просто опасно. Он злопамятен и при новой встрече не преминет отыграться хотя бы по мелочи. Задержит для выяснения личности или еще какую мелкую пакость придумает, используя свое служебное положение. И будет по-своему прав.
Частник на погромыхивающей старой "мазде" с пятнами ржавчины на дверях и крыльях, наверняка купленной уже подержанной на заре нового российского капитализма в период дефицита отечественной продукции, довез его до центрального универмага, где Рыбак легко затерялся среди покупателей и некоторое время спустя вышел через другие двери. Пешком дошел до толкучки, в официальных документах громко именуемой вещевым рынком, и купил недорогую куртку на синтепоне с непонятной эмблемой на левом кармане — как раз напротив сердца.
Потом он, зажатый многочисленными пассажирами в угол салона, ехал на троллейбусе в сторону окраины и думал, что все, в сущности, не так уж и плохо. Да, его видели. Но мало ли в городе всяких сумасшедших! Зато он теперь твердо знает, кто такой Полкан, знает номер его машины и не спутает его ни с кем даже на расстоянии. А это куда важнее. Это означает, что ему теперь нет нужды вступать с Полканом в тесный контакт, подходить к нему на расстояние рукопожатия. Отныне у него появилось неоспоримое преимущество действовать на длинной, максимально большой дистанции. А для Полкана он неуловим. Да тот уже завтра забудет об этом инциденте. Во всяком случае, он потеряет для него ту остроту, которая заставляет предпринимать определенные действия.
