— Сиди и не рыпайся, — предупредил Олег, подходя к строю кассет. На их торцах были наклейки со сделанными на принтере надписями: «Русские девчонки», «Секс по-русски» — с порядковыми номерами от одного до четырех, — «Горячие малышки», «Малышки-голышки»… Он вспомнил, как называлась кассета, которую он смотрел у Гришани Пирогова. «Молодые любовники». Нашел кассету с аналогичной надписью и вставил в видеомагнитофон. Через пару секунд на экране телевизора замелькали знакомые кадры. Включив ускоренный просмотр, он нашел так поразивший его кадр.
— Ну? — спросил он. — Узнаешь теперь?
— Конечно. Это Светка. Сейчас…
Димон вскочил и, почти не выбирая, выхватил одну из кассет. Вскоре на экране появились новые кадры с голыми детьми.
— Вот! — возбужденно сказал Димон, почти прокричал, показывая на телевизор. Там девчонка-малолетка делала минет какому-то человеку — взрослому, лицо которого, как это тут принято, не показывалось. Но рыжие лобковые волосы наводили на вполне определенные подозрения.
— Не ори.
Приглядевшись, Олег подумал, что эта Светка и вправду могла быть там, на той пленке. Не соврал — паразит. Что ж, повезло рыжему. Олег почувствовал, как сковывавшее его напряжение потихоньку отпускает. Как будто голову, до этого зажатую в тисках, высвободили — и он смог вздохнуть полной грудью, с облегчением ощущая отпускающие его боль и тесноту.
— Вот видишь? — сказал Димон. — Видишь? Это Светка. Я же тебе говорил!
В голосе рыжего были праведная обида, замешенная на укоре, торжество выясненной истины и еще что-то плаксивое. Зря он напомнил о себе. Совсем зря. Сидел бы себе тихо и посапывал в тряпочку. Олег, настроившийся было повернуться и уйти по-английски, не прощаясь, но и не извиняясь, повернулся и коротким ударом в подбородок, отправил порнушника в нокаут. Тот упал, раскидывая руки и сметая видеокассеты, которые посыпались на него и на пол пластмассовыми кирпичами. Гад поганый! Вспышка животной ярости захлестнула Олега. Это же надо до чего додумался! Детей насиловать! Да еще снимать это и продавать таким же извращенцам, как он сам! Ублюдок! Хотелось топтать и пинать распростертое на полу тело, к чертовой матери раздавить его главный актерский инструмент, который он не смущается не только тиражировать в записи — это, в конце концов, его личное поганое дело, — но детей заставляет себя удовлетворять. Мразь! Но еще мальчишеских времен закон «лежачего не бить» не позволял ударить эту грязь, бесчувственно валявшуюся у его ног. Вместо этого он несколько раз пнул упавшие кассеты, срывая на них зло и выплескивая переполнившее его омерзение. Одна из них врезалась в стену и раскололась, выпуская из себя змейку блестевших спиралей магнитофонной пленки. Еще одну кассету он раздавил, а потом собрал остальные в неровную стопку и отнес их в ванную, где заткнул сливное отверстие и пустил струю горячей воды. Минут через пять все это придет в полную негодность.
Его охватило странное и опасное желание крушить. Вернувшись в комнату, он схватил полупрофессиональный видеомагнитофон, за которым потянулись шнуры, и отнес туда же, с маху бросив его в чугунное эмалированное корыто, начавшее заполняться парящей водой. В дорогущем аппарате что-то хрустнуло. В следующий свой заход он схватил с журнального столика высокую стеклянную кружку со следами пивной пены на стенках (пивком, наверное, баловался, гад, и млел перед телевизором, пуская поганые свои слюни) и швырнул ее в телевизор. Экран взорвался с громким хлопком, выбрасывая на лежавшего неподалеку человека осколки.
Олег развернулся и пошел прочь из поганой квартиры, которую по-хорошему надо было бы спалить, чтобы только пепел остался от всей этой грязи. Да только вот соседи-то в чем виноваты? Хотя и они, конечно, тоже. Надо было еще в детстве этого гаденыша приструнять, объяснять, что такое хорошо, а что такое плохо. Надо было. Только теперь этого уже не объяснить. Каждый скажет, что он-то здесь ни при чем. Для воспитания родители есть, школа и милиция. Вот они и должны заботиться о воспитании подрастающего поколения. А соседи — максимум о чистоте на лестничной площадке. Охать начинают только тогда, когда с ними что-то происходит. Или с их детьми. Тогда да, тогда конечно. Тогда и кто виноват и что делать — на все голоса. А то, что сами щусенку спускали, поощряя его на большее, на страшное, на то, что и представить-то себе не могли…
Олег пришел в себя, когда оказался рядом со знакомой палаткой. И чего он разошелся? Зачем читает лекцию людям, которых никогда скорее всего не увидит? Да еще про себя. Все это здорово смахивает на сумасшествие. И еще он вдруг почувствовал, что его трясет. Плечи и руки вздрагивают крупной дрожью, лицо дергается. Он остановился и закурил, не сразу попав кончиком сигареты в огонек зажигалки. Посмотрел на яркую витрину и решительно шагнул к ней.
