– Нет. Действительно, приходил Ленин. Мы с ним долго разговаривали. И он мне дал слово, что он не употребит эту заинтересованность Германии в мире во вред русскому народу и республике… Он мне дал честное благородное слово!
– Ну, честное благородное слово могу вам дать и я, что…
– Но я дал ему свое слово, что до Учредительного собрания ничего не буду предпринимать.
– Вы идиот. Клинический идиот!
– Он обещал, что всех утром выпустят. Нас с вами в первую очередь. Я назвал вас? Это ничего?
– Ничего, ничего. Спите. – Рутенберг трогает горящий лоб Терещенко, качает головой. Обнимает его.
Сидит, смотрит в стенку.
Петроград. Возле Смольного. Ночь.
Большое оживление. Жгут костры. Транспаранты. Флаги. Всё для завтрашней манифестации.
Гауптман ведет машину. Сзади грузовик с группой сопровождения.
– Ах, сколько листовок! А плакаты! – радуется как ребенок Ленин. – Наглядная агитация! Живенько!
– Бумага, краски, типографии. Всё наше!
– А вдруг у вас такое случится, Ганс. В Фатерлянде… – шутит Ленин.
– Что вы! Ха-ха. Мы немцы! Наши граждане не будут штурмовать вокзалы, а пойдут покупать перронные билеты.
Оба смеются. Автомобиль и грузовик сопровождения подъезжают к Смольному. Выбираются из машины.
– Ну, просто, пчелиный улей гудит. Сможем пройти? – спрашивает Ленин.
– А как же! Ведь улей гудит за деньги фатерлянда! – гордо произносит гауптман и идет вперед.
Ленин смотрит ему вслед. Нехорошо смотрит. Как убийца. А действительно – ведь костюмчик с него он уже снял…
Раз-Два! Вуаля! Ленина со всех сторон окружают боевики гауптмана. Винтовки, штыки. Все в матросских бушлатах. И у каждого на голове новенькая бескозырка из того мешка, что спер Лёха на крейсере. На ленточках гордо надпись «Аврора».
Так в середине этого каре Ленин и входит в Смольный. Впереди идут гауптман и Лёха. Идут уверенно.
Петроград. Смольный. Ночь.
В прокуренном донельзя коридоре, в клубах дыма среди толпящихся депутатов Съезда, к выходу пробирается Фофанова, хозяйка конспиративной квартиры Ленина.
Вдруг ее вместе со всеми оттесняют к стене.
Батюшки мои! В группе матросов, решительно рассекающих олпу, буквально рядом проходит, распространяя запах хорошего немецкого одеколона, ее жилец – Ленин.
На нем чудный костюм из габардина, отличное черное пальто английской шерсти и шотландская кепка. Всё из гардероба гауптмана.
Петроград. Смольный. Штаб.
Комната Иоффе. Ночь.
Входит Ленин.
– Здравствуйте, товарищи! С победой нас! – громко произносит он, сжимает кулачок. – Вот где теперь оно, это сраное Временное правительство. И поделом!
Немая сцена как в «Ревизоре». Все замирают.
Ленин, скрипя башмаками в наступившей тишине, гарцуя в своем наряде, проходится по комнате, потирает руки:
– Объявляем на съезде! Утверждаем низвержение! И вся власть большевикам! Надо бы, Лев Давыдович, дорогой, – обращается он к остолбеневшему Троцкому, – проект постановления съезда записать. И огласить. Вы что-нибудь набрасывали?
– Да. То есть, ещё нет… – Троцкий переглядывается со Свердловым и незаметно сминает свой проект постановления.
– Ну-с, тогда начнем! Послушайте, товарищ Иоффе, а есть ли выпить чего?
– О чем речь, Владимир Ильич?! «Смирновская»! Чистая слеза! – Иоффе достает бутыль и, наливая в стакан, тихо говорит Ленину: – Очень рад вас видеть. Очень!
– За великую Октябрьскую социалистическую революцию! – провозглашает Ленин, – А что же вы, товарищи? Тут много.
Все в оцепенении. Первым приходит в себя Сталин. Он подходит и наливает себе. А следом другие. Свердлов, Подвойский, Дзержинский, Зиновьев.
Последним к столу подходит Троцкий. Да-а-а. Что тут поделаешь, Лев Давыдович. Так уж звезды встали и карты легли.
Все выпивают за революцию. Стоя.
– Закусывайте, товарищи! – Ленин протягивает блюдо с бутербродами.
Этакое кормление с рук.
Все жуют бутерброды. Ленин оглядывает Свердлова.
Тот одергивает на себе новенькую хрустящую черную кожаную куртку (униформа шоферов броневиков).
– С обновкой вас, Яша. Яков Михайлович!
– Это Иоффе постарался.
– Вот, видите! Для вас постарался, – шутит Ленин, – А меня, бедного, обошел…
Он смотрит на Дзержинского и проверяет свою память:
– А вы… Дужинский?
– Почти, Владимир Ильич. Дзержинский.
– Ну-у-у! Да вас просто не узнать! Вы всегда такой модный поляк. Котелок, тросточка. А тут вот шинель. Мужественно! И сразу ростом выше!
– А это по совету товарища Иоффе.
– Ох, уж этот Иоффе! – игриво говорит Ленин. – Ну, в конце концов, товарищи, Адольф, как-никак специалист по психоанализу. Учился у самого профессора…
– Адлера! – хором кричат все.
Взрыв хохота.
Сталин смотрит на этих визгливых, плюгавых, суетящихся людишек. Он в своей куцей тужурке (в его гардеробе шинель и френч возникнут уже после его бездарного участия в руководстве обороной Царицына летом 1918 года).
Тут распахивается дверь. Влетает разгоряченный Каменев:
– Лев Давыдович, пора! Давайте быстро текст Постановления. Будем оглаш…
Каменев осекается. У стола со стаканами в руках весь ЦК. А в центре, ну просто «с иголочки», пахнущий одеколоном, Ленин.
