– За революцию пьем, Лев Борисович! Присоединяйтесь! – говорит Подвойский.
Он тянется к водке, чтобы налить Каменеву, но Иоффе забирает бутыль:
– Э, нет! Это пусть уж Владимир Ильич допивает. Ему выступать!
Иоффе достает свою прославленную записную книжку и ставит сразу две галочки. Против строчки «Опыт психоанализа» и против строчки «Докладчик на съезде».
26 октября (8 ноября по новому стилю) 1917 года.
Петроград. Смольный. Актовый зал.
Съезд депутатов. Ночь.
В три часа ночи Каменев стоит на трибуне и как конферансье в цирке:
– Товарищи! Слово предоставляется… Владимиру Ильичу Ленину!
Аплодисменты. Ленин выходит на трибуну. Смотрит в зал. Находит взглядом гауптмана, сидящего в стареньком костюме Ленина. Они улыбаются друг другу.
Потом Ленин хозяйским взглядом обводит сгрудившуюся сзади в проеме двери на сцену группку «соратников».
На мгновение Ленин закрывает глаза, глубоко вздыхает:
– Товаг'ищи! – произносит он, глотая букву «р» (эта его картавость на французский манер будет возникать во многих фильмах и театральных постановках, прославляющих Ленина, как единственная человеческая слабость идеального мирового лидера). – Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась. Наш съезд Советов, опираясь на свершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, берет власть в свои руки! Самым жгучим, самым больным вопросом современности является вопрос о мире! Мы, Советское правительство, считаем необходимым безотлагательно сделать формальное предложение перемирия всем воюющим странам, как союзным, так и находящимся с нами во враждебных действиях.
Аплодисменты. Тут Ленин опять смотрит на гауптмана. Оба улыбаются.
– Es schwindelt («кружится голова» – немецкий) артикулирует губами Ленин и делает вращательное движение рукой над головой.
КОММЕНТАРИЙ:
Ленин машет аплодирующим, одергивает жилет и натыкается на кусочек картона в кармане. Это визитка американского журналиста Джона Рида.
Ленин усмехается и, передавая визитку стоящему за ним Иоффе, говорит тихо:
– Пожалуйста, милый Адольф. Разыщите-ка вот этого журналиста из Америки. И скажем… Сегодня! В час дня я готов дать ему интервью!
Петроград. Литературный салон Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского.
Ночь.
Мережковский, Гиппиус, Александр Блок. Семья Терещенко.
Марго рыдает. Мать Терещенко обнимает ее за плечи. Рядом плачет сестра Пелагея.
– В конце концов, я могу увидеть, – кричит мать Терещенко, – хоть в одной газете! Пусть это будет их «Правда»! Что с министрами?! Хотя хер с ними, со всеми! Но мой сын! – оборачивается к Зинаиде Гиппиус, – Вы, же «властительница дум»! Звоните черту, дьяволу… Большевикам! Они же все бывали у вас в салоне…
– Вот! – Мережковский находит визитную карточку, – Троцкий. Он всегда заходил.
Гиппиус крутит ручку телефона:
– Барышня, номер 13–27. Алло. Секретарь Троцкого? Это Зинаида Гиппиус. Могу ли я говорить с Львом Давыдовичем в такое позднее время?
Слушает. Кладет трубку:
– Его секретарь ответил, что Троцкий на съезде. И торжественно… Нет! Восторженно! Он заявил, что выступает Ленин.
– Ну и что из этого? – раздраженно спрашивает мать Терещенко.
– Почему Ленин? Троцкий же! – удивлена Гиппиус.
– Вот я говорил тебе, милочка! – Мережковский потирает руки. – Ленин! Ле-н-и-н!
– Да какое это имеет значение?! – кричит мать Терещенко.
– Троцкий, Ленин… Эти ваши жиды!
– Простите! – возмущается Мережковский. – Ульянов-Ленин русский! Потомственный дворянин!
– А ты потомственный сраный импотент, твою мать! И ты, Зинка, блядь ебучая! Вы охуели! Где мой сын?! А ты, дура! – кричит мать Терещенко дочери. – Зачем мы сунулись в эту дыру?! «Чувство долга, чувство долга! Перед родным народом! Нести свет!» Заигрались вы, мои несмышленые детки! – переходит на французский язык для Марго: – Не плачь, девочка. Дорогая моя! Я виновата перед тобой. Мы уедем из этой дурацкой страны, и вы поженитесь. Родится ребенок! – тут же она кричит дочке: – Перестань причитать, корова!
– Но ведь чувство общности с народом всегда… – вступает задумчиво Блок.
