Бесконечно длинная весна полностью

Она сидит с телефоном в руке, и пальцы сжимают его крепко, крепко. Что-то пронизывает локоть, пульсирует у плеча, у ключицы. Она может встать и уйти. Темноволосая девушка уже ушла. В офис – если этот офис существует. Что там вообще, в ее спортивной сумке? Сегодня она взяла ее с собой. Может быть, ходит и продает удобную, удобную footwear[45] людям на улице. Или на берегу – тем, что ищут янтарь и ракушки, ковыляя по гальке в неудобных, тесных городских туфлях. Нет, ерунда. Она подходит к окну на кухне, смотрит на серые панельные дома, которые кому-то пришло в голову оживить, выкрасив балконы в пастельно-розовый и нарциссово-желтый. Просто она не может уйти, не заперев дверь, так не делают. Надо дождаться, когда Августина вернется домой с работы. Голодная, наверное. Потом, после она сможет оставить эту не слишком уютную квартиру, эту коллекцию пыльных рекламных кружек в кухонном шкафу, эти пластмассовые стулья у шаткого стола. Правда, сначала можно станцевать вальс с пылесосом, а потом со шваброй, пусть Августина и не заметит разницы, а потом, после взять сумку и пальто. Доехать на попутках до порта, где швартуются паромы, оставаясь здесь на ночь, на две. А потом плывут дальше – или обратно, на ту сторону моря.

Еду на юг, на окраину города. Машина – пузырь, на время запечатанная капсула. Это не троллейбус, как я привыкла, как только и было – тогда. Двигаюсь в пространстве с неестественной для человеческого тела скоростью, в отдельном шуме, отдельном воздухе. Поворачиваю направо, не доезжая до верфи и троллейбусного кольца, дальше по улице Строителей cудов, где никаких судов уже не строят, но я ничего об этом не знаю, я в капсуле. Спальный район – каменный пузырь, я проникаю сквозь его нерушимую пленку, пробираюсь к хрущевке, утопающей в зелени, и вправду утопающей в зелени, как тогда. Говорят, что жизнь – череда семилетий. Первые семь лет я была зерном.

Выхожу из машины, и щелчок замка превращает ее в чужое. Ступаю по трещинам в асфальте, огибаю чей-то палисадник с календулой (берешь желтый цветок, берешь оранжевый: муж и жена, поцелуйтесь! – м-м-муа! – кладешь в секретик, под бутылочное стекло). Останавливаюсь за домом. Задомом, зад дома, но на самом деле главное там. Розовые и белые космеи с черными точками вокруг желтых зрачков. Подвальные люки выдыхаюm затхлое тепло. Крайний балкон на втором этаже. Окно кухни. Это там:

разбудили лучи солнца, пробравшись в комнату в обход тяжелых летних штор. Я выхожу на кухню, где сидит он. На столе россыпь гречки, стеклянная банка, газетка. Невылупившиеся черные налево, медленно растущей горкой, вылупившиеся кашегодные направо, в банку. Встаю на пороге, вытягиваю руки вверх. Майка до колен, солнце щекочет.

– Я уже просну-у…

Где лежал фотоаппарат? На подоконнике? Он знал, что белыми ночами я тоже просыпаюсь рано. Опускаю подбородок, поджимаю рот: такой огромный, ползет улыбаться. Ж-ж-ж и щелк. Сажусь на табуретку, будем перебирать гречку вместе. Это наш священный гречневый ритуал, не лишенный практического смысла. Черные к черным, коричневые к коричневым. Беру одно зернышко, смотрю в приоткрытое окно. Бросаю через белое тепло подоконника, и гречинка беззвучно летит к земле. Выглянуть не дотянусь, надо встать на табуретку. Его пальцы и глаза заняты гречкой, банкой, газеткой. Ставлю колено на сеточку трещин в лаке, или это такой узор, опираюсь на руки и смотрю вниз. Из зеленой земли лезет стебель, тянется вверх, к солнцу поздней ночи, раннего утра, крепнет стволом. Гречневое дерево раскидывает руки, шевелит листьями. Светло-зеленые зерна свисают на тонких нитях. Шелест зерен, ссыпаемых в банку, шелест газетки, шелест листьев. Он поднимает голову, медленно, прислушивается. Нити путаются, шуршат. У него большая красивая голова и ровно подстриженные усы цвета кошки, которую хочется гладить. Нос прямой, как зимняя горка с резким взлетом в конце, взмываешь и падаешь в снег. Слезаю с табуретки. Он чиркает спичкой, сотворяет на плите голубой цветок огня. Ставит круглый белый чайник с копотно-черным дном прямо на лепестки. Достает трехглазый батон и масло. Холодильник не хлопает дверцей: все еще спят.