Бесконечно длинная весна полностью

У крайнего балкона на втором этаже, у кухонного окна растет черемуха. Странно, что ее не срубили, рубят ведь всё. На черемухе сидит птичка. Я смотрю на нее, направление ее взгляда неизвестно. Я ничего не знаю о птицах. Синица, воробей, ворона. Всё. Чайка. Эта – ни то, ни другое, ни третье. Я ничего не знаю о птичьих цветах, оттенках. Не знаю слов и где проходит граница между грудкой и брюшком. Ничего не знаю о перьях, пуховых, нитчатых, трубчатых. Эта птичка – зеленоватая, как кошка той масти, которую всегда хочется погладить. Крылья, хвост, клюв. Смотрит на меня, теперь вот смотрит на меня. Что еще было?

ведет меня за руку, мимо футбольного поля и площадки, мимо соседнего дома и гаражей. У него сильная рука, ладонь шершавая, с валиками мозолей. Широкий, красивый желтый ноготь большого пальца. Идем в магазин купить вкусненького. Да, просто так. Его щедрость, как он просто – дает, дарит. Я поднимаю голову и смотрю на нос-горку. Он единственный человек в мире, у которого глаза разного цвета. Зеленый и голубой. Сейчас я вижу голубой, но он меня не видит. Он вообще не видит, этот глаз. Его сделали потом. Я спрашивала почему, он сказал: шел, шел и упал, встал – а глаза нет. Поискал, поискал – не нашел. Пришлось попросить новый. А зеленого у врачей не было. Поднимаемся по склону, здесь сплошные подъемы и спуски. Вдруг шаг меняется, я чувствую всей рукой. Вижу мужчину там, вдалеке. Не знаю, кто это, но знаю, что они увидели друг друга. Что он увидел мужчину первым. Их взгляды встречаются. Мужчина приближается к нам. Первые слова еще не сказаны, но я уже знаю – он больше не мой.

Я дрейфующий в открытом космосе человек в скафандре. Пальцы разжимаются, я медленно отплываю от межпланетной станции. Мимо Малой Медведицы, в светящийся четырехугольник Большой. Здесь полное беззвучие, только свет и темнота. Никаких ложных скоростей, никаких ориентиров. Я уплываю прочь от него, но он ничего не замечает. Он говорит с тем, с другим мужчиной.

Птичка смотрит, не сводит взгляда. О таких обычно говорят: глазки-бусинки, но я не скажу. Что это вообще за дерево, черемуха или нет? О деревьях я тоже знаю мало. Каждое лето хожу с карманным справочником, выучиваю с десяток названий, за зиму все забываю. Дробленый камень панелей хрущевки блестит на солнце серо-бурыми неровными гранями, окаменевшей крупой. В кухонном окне стеклопакеты, балкон новые люди оставили так. Кусок гофрированного зеленого пластика от чужих глаз, а за ним велосипед.

– Так что же, – говорит птичка, – что же было дальше?

Дальше. Ну ладно.

пытается выбраться из квартиры, ворочая тесной прихожей. Мама, очень зеленые глаза, не пускает, хватает за рукав дубленки, тащит прочь от двери: «Ты к ним не пойдешь!» – кричит, шипит. Он заваливается на стену, великая шапка слетает с головы. Шапка из зверя, мохнатая высокая сковорода. Нагибается, чтобы поднять, и снова заваливается. Я смотрю на серые гладкие брюки, длинную ребристую шею носка над ботинком, полоску белой ноги. Коровья шкура, Крошечка-Хаврошечка. Не плачь, деточка, а как обгложут мои косточки, закопай их под яблонькой. Хаврошечка была сирота, не было у нее никого, кроме коровы. Я кричу: «Мама!» Мне страшно, что ему будет больно. Наконец поднимается. Его голова светится под потолком. Он всех победил. Мама делает шаг прочь от двери. Хватает меховую сковороду и кидает в его голову, сзади: «Иди куда хочешь!» Потоком устремляюсь к ним, надо спасти, должна спасти, но мама хватает меня и возвращает в комнату. Слышу, как в прихожей щелкает колба замка. С новогодней елки равнодушно сияет снегирь на ноге-прищепке, задрав кверху клюв.

– А дальше?