Азиатка гостеприимно приветствовала нас, кивая: случайно оказавшись первой в общем пространстве, чувствуешь себя временной хозяйкой квадратных метров, которые принадлежат кому-то другому. Мы поставили рюкзаки рядом со своими кроватями, даже не спросив друг друга, кто и куда. На часах еще не было ночи, даже не так поздно было, чтобы просить вести себя потише, но при виде неподвижной спины под пледом хотелось говорить вполголоса. Пока я сидела и выбирала между
Я и азиатская девушка по очереди сообщали друг другу сведения о себе, которые обычно выдают случайным соседям. Мы могли бы сидеть в спальном купе, каждая на своей полке, по-турецки скрестив ноги. Это могла быть больничная палата, летний лагерь, времянка на лесоповале. Выкладываешь факты о себе, о своем пути, все те же, что и в прошлый раз, и в позапрошлый, но что-то всякий раз меняется: еду одна, с компанией, вдвоем, с ребенком, два, три ребенка, опять одна. Мини-отчеты накладываются друг на друга, образуя что-то вроде фото на долгой выдержке: образ в мнимом движении, фигура человека, застывшего и в то же время несущегося, неспособного сдвинуться с места, несмотря на все усилия. Джордано сказал: не столь трудно связывать и отпускать, сколь находить связи в тех отношениях, в коих связи более отсылают к случаю, нежели к природе и искусству. Чтобы проницать связи, требуется немало мудрости, за неимением коей лихорадочное сотворение связей видится слепому единственно возможной дорогой, ответила я и представила себе, как доволен Бруно моим ответом. Это был не диспут, а что-то вроде песни на два голоса.
Азиатская девушка – теперь я точно решила, что она юная, лет двадцати, – была родом из огромной столицы далеко на юго-востоке. Она изучала дизайн в престижном университете в другом городе, а сюда приехала на выходные, чтобы посмотреть город, сделать несколько набросков. Дизайнер все время должен быть в движении, не давать взгляду покоиться на одних и тех же деталях, пояснила она. Спящая фигура вздохнула во сне, чуть пошевелившись под пледом.
Жара успела наложить отпечаток даже на затененный дворик: я выглянула в окно, как только зазвонил будильник. Серое как будто стало на пару оттенков теплее обычного асфальта. Ты все еще спала, но обе соседки уже встали и ушли, оставив заправленные постели. Я сполоснула лицо и вышла в столовую, где подавали завтрак: сладкий белый хлеб и шоколадный напиток.
– Итальянцы – дети, – проворчала ты, найдя меня в столовой у окна с видом на гамак, украшенный гавайскими гирляндами из цветов. – Сладкоежки с необузданным чувством собственности. Еще любят делать вид, что они – нечто другое, где-то не здесь. Вот эти гавайские цветы, они вообще к чему?
– Немца прельщает одно, – сказала я, – итальянца другое, так говорит Джордано. Одного немца прельщает одно, другого – другое.
– Тогда я один немец, а ты другой, – ответила ты.
– Что он вообще имеет в виду, когда пишет «немец»? Звучит странно. Необразованный северянин?
Мы решили отправиться разными путями к одной точке где-то в центре города, чтобы там встретиться. В таком зное передвигаться надо было перебежками: от кафе к кафе, от магазина к магазину, от скамейки в тени к питьевому фонтанчику. Туристы поскальзывались, фотографируясь у помпезных фонтанов, охранники с автоматами на животе косились на них, стиснув зубы. Накачанные мраморные мышцы множились и множились щелчками фотоаппаратов и мобильных. Я думала про храм весталок, который в этот раз мне не предстояло увидеть, – тебя он не интересовал. Купила мороженое, которого мне не хотелось, только чтобы присесть в кафе с кондиционером, и стала ждать тебя. Хотела вернуться сюда в самый дождливый, самый ветреный день из всех, когда солнце низкое, а лица хмурые, но главное – местные лица, а я делала бы вид, что я одна из них. Притворялась бы, что не вижу античных развалин, круглых колонн, вросших во внутренние дворики, как упрямые деревья. Сладость мороженого убивала прохладу кристалликов льда. Ты вошла, а за тобой владелец кафе: кричал, что здесь запрещено сидеть, ничего не заказывая. Ты злобно ответила, что пришла за своей знакомой, и добавила ругательство на непонятном ему языке, но он явно уловил степень грубости.
До этого я попыталась зайти в историко-художественную галерею, но в тот день она была закрыта для общественности. Однако магазинчик при ней был открыт. Я стала показывать тебе купленные открытки, и ты сказала, что у Святого Иеронима непропорционально длинные бицепсы и что они к тому же крепятся к скелету в неверном месте.
– Хочешь сказать, что ты умнее Караваджо? – спросила я.
– Я хочу сказать, – ответила ты, – что один мужчина не может смотреть на другого объективным взглядом. А он нужен для того, чтобы изображение было не скрытой лестью, а трезвой констатацией совершенства творения.