– А женщина, значит, может? – парировала я, полностью осознавая, что цепляюсь к словам, но это было частью нашей вербальной игры, так реплики и соединялись одна с другой.
– Поставим вопрос иначе, – ответила ты, поразмыслив немного. – Я хочу сказать, что мужчина чаще всего изображает объект в мире. А женщина более склонна видеть и показывать мир в объекте.
Ты перебирала открытки: обнаженные женские тела на фонах, перегруженных деталями – отчасти аллегорическими, отчасти чистыми упражнениями в сфумато и построении перспективы.
Владелец кафе стоял у входа, прислонившись к косяку, сложив руки на груди и бросая равнодушно-наблюдательные взгляды на улицу, приглушенно-злобные – на нас.
– А ты знала, что весталки не обязаны были жить в целибате всю жизнь, – вспомнила я, – что они служили тридцать лет, а потом могли выйти замуж, родить детей, все такое? Но немногие так поступали.
– Потому что было уже поздно?
– Потому что они уже не видели в этом смысла. Выйти замуж означало лишиться особого статуса, который они заслужили. И всего имущества.
– А рожать детей? Это ведь нельзя было, не выйдя замуж?
– Вероятно, немногие из них считали, что ради этого стоит жертвовать свободой.
Я оставила несъедобно твердый вафельный рожок на блюдце, и мы отправились к зеленому массиву, который, по информации из всевозможных источников, должен был быть открыт для общественности круглые сутки, без касс, запертых калиток и охранников, которые чуть не лопались от осознания важности возложенной на них задачи. Мы посмотрели на карту возле одного из символически обозначенных входов: здесь начинается парк, примерно между этими деревьями, это и вправду был открытый зеленый массив. Сухо кричали цикады, и я подумала, что этот звук был самым странным из всего, что нас окружало: насекомое, лишенное скелета и мозга, но способное так оглушительно громко трещать, – это было совсем чужим и пугало. Не горячий воздух, не сто слоев истории, обнаженных раскопками – как через сбой в машине времени, когда предметы и окружения, которые не могут существовать одновременно, вдруг проступают в общем ландшафте.
В глубине парка на белой скамейке сидела и шила старушка. Рядом со скамьей стояла корзина, полная пухлых предметов. При ближайшем рассмотрении они оказались игрушками, сшитыми вручную из кусочков застиранной ткани, некоторые из трикотажа со стрелками. Кривые зайцы с ушами разной длины и черепахи с пузырящимися панцирями. К одному из них был приколот листок с ценой, обозначенной детским почерком. На старушке была белая вязаная крючком шляпка с фалдящими краями, совсем как у бабушек в парках большого города, который я оставила насовсем, а ты ненадолго. Я разглядывала шляпку, нетвердой рукой выведенные цифры, чудовищных зверушек в корзине. Ты пошла дальше, присела на скамейку неподалеку и раскинула руки, разложила их по спинке скамьи, как морская птица раскидывает крылья для просушки. Я купила зайца и черепаху. Старушка взяла монету, не поднимая взгляда, – она шила новую игрушку.
– Это разве игрушки? – сказала ты, когда я показала тебе находку. – Что это вообще?
– Старушку жалко, – ответила я. – Наверное, никто ничего у нее не покупает.
– Ее босс стоит вон за тем деревом или вон за тем и считает монеты. Или, может, у него пятьдесят таких старушек по всему городу, и он стрижет их по вечерам, как только жалостливые туристы разойдутся по вечерним ресторанам.
Ты говорила, все держа руки раскинутыми по спинке скамьи, и я подумала, что у меня давно заныли бы суставы, но твое тело находило эту позу расслабляющей. Джордано Бруно соглашался с платониками в том, что связь рождается из определенных пропорций членов в сочетании с дивными цветами, но добавлял, что и чистый цвет или чистый голос привязывают к себе как таковые. Он писал, что ничто не портится и не стареет быстрее, чем красота, но в то же время – ничто не меняется медленнее, чем фигура и форма, мерцающие в пропорциях членов. Я снова показала тебе зайца: страшненький, но милый, правда? Можешь пугать им своих детей, ответила ты, когда тебе надоест их нытье.
Воздух понемногу остывал, и мы решили вернуться в хостел пешком. Широкие улицы и узкие, время от времени мы смотрели на карту, отрезок пути пролегал по берегу реки. «Как она называется?» – спросила ты. «Ты что, не видела на карте? – фыркнула я. – Не читала в учебнике истории?» Меня удивляло и почти обижало, что я узнаю перекресток, вид, открывающийся за углом, портик церкви. Как будто я ожидала, что этот город будет оставаться для меня непознаваемым, сколько раз ни приезжай сюда. Что он всегда будет отворачиваться от меня и ускользать, заставлять гадать – что там за стенами, под современными покрытиями улиц, под бордюрами. Какое разочарование я испытывала всякий раз – не заблудившись, найдя дорогу без помощи: я не хотела, чтобы этот город становился моим, но в то же время мечтала, чтобы когда-нибудь он принял меня как свою. Мы остановились на мосту с видом на мерцающий купол.