Бесконечно длинная весна полностью

Бутылку мы взяли с собой в парк неподалеку. В тот раз, в последний, мы вошли через парадные ворота, мимо стенда с героями войны. Там даже не было написано, какой войны, всем и так ясно, той войны, и мы сказали: эти портреты, эти подписи, их же здесь раньше не было. Это что-то новое, это начало какого-то конца, еще одного конца. Мы шли мимо пенсионеров, мимо их танцплощадки и послевоенных вальсов, мимо детей на лазалках, и нянь, и бабушек в вязаных крючком шляпках, с фалдящими или завернутыми вверх полями. Мимо лодочек, скользящих по темно-зеленой поверхности пруда, и сидящих в них пар, связанных узами любви или, может быть, просто случайно оказавшихся в одной взятой напрокат лодке. Мы говорили: этот город ненастоящий, он пытается обманом заставить себя быть тем, чем хочет казаться нам. И мы ненастоящие, сказали мы, никто нас сюда не звал, всем плевать, что мы не вписываемся в эти декорации. Здесь люди ходят в церковь, а там, откуда мы родом, бог живет в каждом одуванчике. Мы нашли полянку под каштанами и увидели, что трава растет достаточно густо, чтобы сидеть на земле без подстилки, которой у нас не было. Это ненастоящая трава, сказали мы, она растет здесь не по своей воле. Мы видели этот город насквозь, этот парк, этих людей, которые говорили, что красота моря – это культурная условность: о ее существовании люди договорились между собой. Мы были другие. Наше сознание не было сформировано прямыми линиями широких столичных улиц. Мы знали, что делает с человеком ежедневное созерцание озерных волн. Мы видели горные вершины в окне детского сада.

Ты предложила спеть «Заонежскую»: давно не пели, какой я голос?

– Помнишь того странного чувака, британского студента, который думал, что вся песня о том, что она беременна. Не стой передо мною, не заливай слезою, а то люди скажут, что знаком с тобою. Господи, надо записать, как мы ее тут поем и отправить ему, у тебя есть адрес?

– Нет, почему у меня должен быть его адрес? Я тебя оставлю на людей, на бога, нас на свете много, выбирай любого.

– Выбирать я буду, да любить не стану. Знаешь, когда я слушаю Лхасу де Села, «Pa’ Llegar a Tu Lado», то представляю, что она поет этот текст, только на испанском, – говорю я. – Представляешь, там, куда я переезжаю, там Лхасу ставят в обычных забегаловках и в кассах кинотеатров, перед самыми обычными фильмами, не только артхаусными, я своими ушами слышала, – рассказывала я в пятый уже, наверное, раз.

Ты стала дуть в бутылочное горлышко, в отверстие и чуть мимо, потом сказала: будет звучать лучше, когда допьем, но слишком быстро нельзя. К., может быть, тоже придет, она звонила. И я подумала, что возле бутылки всегда должно быть трое или один, но не двое. Для двоих это опасная игра, потому что вдруг крутанет не в ту сторону, против вращения Земли, вдруг у джинна в бутылке закружится голова. Я, конечно, помнила тот вечер, когда мы еще жили там, откуда были родом. Как мы сидели в темноте на скамейке, и шел дождь, и с озера дуло немилосердно, но мы даже не пытались укрыться, только натягивали капюшоны на головы. Мы пили из квадратной зеленой бутылки, без стаканов, потому что дело было серьезное. Все было на грани срыва, весь мир: мы, обе, вот уже сколько недель, слишком много недель, были одержимы одним и тем же – немолодым – мужчиной, которому эта деликатная ситуация явно доставляла удовольствие и который был достаточно умен, чтобы давать напряжению расти, но медленно, внезапно приглашая на встречи. То одну, то другую, то обеих вместе, пока мы не взяли дело в свои руки и не устранили все неясности, дрожа на этом очень драматургически верном пронизывающем ветру. Ибо для того, чтобы неблагодарной душой не ответить на любовь того, кто любит, или отринуть того, кто привязан к тебе по иным причинам, пишет Джордано Бруно, требуется необычайно презренный характер, если речь идет о любви человека достойного и превосходного. А мы могли заверить друг друга в том, что были достойными и превосходными. И как мы заплетающимися языками говорили друг другу, что ты же понимаешь, ты же должна понять, что никто не может… ни один мужчина в мире не может… от тебя… от меня… и смеялись так, что чуть не падали со спинки скамьи, над такими невозможными заверениями, такими патетическими высказываниями, да еще и на ветру, под дождем, на берегу темного озера.