– Вот это, – сказала ты, – это для меня ново, это сочетание южной жары и имперского самоутверждения.
У одного вокзала ты попыталась перебежать улицу наискосок, прямо перед машиной, которая собиралась повернуть в нашу сторону. Поворотник не мигал, но я просто знала, что она вот-вот повернет. Я схватила тебя за руку, чувствуя, как пальцы впиваются в какую-то мышцу, и резко дернула, спасая тебя от опасности, которую видела только я. Ты закричала:
– С ума сошла, что ты делаешь, черт, будет синяк!
– Ты чуть под машину не попала, – ответила я, чувствуя, как за ребрами, за лбом поднимается жар.
– Никто меня не собирался сбивать, дорога пустая, черт, как больно… – Ты подняла руку, разглядывая красные пятна. – Будут синяки, точно будут.
В хостеле азиатская девушка опять сидела на своей кровати и рисовала в большом блокноте, включив настенную лампу и задернув шторы. Комната больше прежнего напоминала каюту, спальное купе. Она улыбнулась, я не могла понять – тепло или вежливо. Может быть, ее вежливость была опосредованным, фильтрованным теплом. Ты легла на свою кровать, вытянув одну ногу и согнув другую, колено к потолку. Спортивные шорты доходили до середины большой бедренной мышцы, удивительно мощной в сравнении, например, с тонкими лодыжками. Я вспомнила, как ты сказала однажды, миллион лет назад, перед зеркалом в одной из бесчисленных съемных комнат: «Теперь я знаю, что если только захочу я, то меня захочет кто угодно». Помолчала и добавила: «Какой угодно мужчина. Но зачем мне это?» Джордано говорит, что принцип связи по большей части сокрыт во мраке, даже для мудрых. Когда речь идет о связях, общий принцип аналогии, сходства, общего происхождения – ничто, говорит он. Ибо между теми, что относятся к одному роду, виду, царит равнодушие и растворение, как между женщиной и женщиной. Здесь он вспоминает о колдовстве, но решает не рассматривать потенциал подобной связи. Азиатская девушка продолжала рисовать. Четвертая кровать по-прежнему была аккуратно заправлена, серая и ровная, как поверхность озера ноябрьским днем.
– Женщина, которая спала там вчера, она придет позже? – спросила я, указывая на покрывало, как будто тот факт, что мы въехали в номер после этих двоих каким-то образом их объединял.
– Наверняка, – ответила девушка. – Ей, кажется, больше некуда пойти, хоть она и живет в этом городе.
– Правда?
– Да, то есть вообще-то она не отсюда, но снимает какое-то жилье, а в сезон сдает его туристам. Сама тогда живет вот так – в хостелах. Кажется, за четыре – пять месяцев, пока цена на съемное жилье с третьих рук в этом городе выше всего, она успевает накопить столько, что остаток года почти не приходится работать.
Все это звучало довольно неправдоподобно.
– Это она сама рассказала.
– Что же она делает, если ей не надо работать?
Азиатская девушка пожала плечами и покраснела.
– А ты сама, у себя на родине, живешь одна? – спросила я, уводя разговор от темы, которая вдруг смутила ее. Видимо, она не хотела раскрывать чужих тайн или правда не знала.
– Я живу с родителями, – охотно ответила она. – Это они оплачивают мою учебу в этой стране. Это очень великодушно – позволить мне изучать искусство, а не что-то более практичное. Для них это, конечно, риск. Они говорят, что предоставляют мне эту свободу, но мой долг – постараться овладеть мастерством достаточно хорошо, чтобы содержать их, когда они состарятся. Когда папа разрешил мне подписать контракт с университетом, он сказал: «Ты мой венчурный проект».
– А что, папа богатый? – спросила я, теперь уже и этот вопрос не казался слишком фамильярным.
Девушка задумалась, ответила не сразу.
– Не знаю, на самом деле. Может быть, и да. Сам он говорит, что он большой трудяга. Так оно и есть. Его ведь почти никогда нет дома.
– А мама, что она делает?
– Мама как раз всегда дома, домом и занимается.
– А дом большой?
– Нет, мы живем в квартире – она, правда, довольно большая. На тридцать седьмом этаже, из пятидесяти двух. Потому я и привыкла задергивать шторы, – девушка указала на окно. – Мама боится высоты и не выносит вида из наших окон.
– Но почему же вы тогда живете на тридцать… каком-то этаже?
Она не успела ответить. Электронный замок в двери номера щелкнул, и к нам вошла четвертая женщина. Я думала, что ты задремала, но ты быстро поднялась, как будто ее появление развеяло эфемерное чувство дома. Правда, через пару секунд ты приняла новую, почти такую же расслабленную позу: полулежа на кровати, прислонившись к стене.
Женщина поздоровалась, подошла к своей кровати, поставила на пол сумку: мягкие контуры и пара кокетливых деталей создавали неформальное впечатление, но внушительный размер и прочный, блестящий материал намекали на постоянную готовность к решению серьезных задач. Потом женщина расстегнула заколку на затылке, и курчавые волосы взлетели темным нимбом. Она быстро подхватила шевелюру обеими руками, пригладила и снова щелкнула заколкой. Присела на край своей кровати и дружелюбно посмотрела на тебя, потом на меня, потом опять на тебя.
– So, nice to meet you, I guess. My name is Augustina, and yours?