Бесконечно длинная весна полностью

К. ней пришла: кто-то расклеил возле волонтерского офиса наклейки с загадочными сочетаниями цифр – точнее, загадочными для всех, кроме самых опытных сотрудников, которые уже научились расшифровывать содержание правоэкстремистских посланий, например 88 – Heil Hitler, «h» – восьмая буква латинского алфавита, и так далее. Волонтеры до ночи отдирали их. А мы запечатали остатки вина чистым капроновым носком, который нашелся в моем рюкзаке и пошли обратно к твоему дому. Это был предпоследний вечер у тебя, а я сэкономила почти двадцать тысяч, отказавшись от квартиры за месяц до отъезда из этого немилостивого города. Хозяин вздохнул и сказал, что таких девочек, с таким примерным поведением теперь поискать, и храни его господь от сдачи приезжим из… он споткнулся о какое-то слово, а может, искал подходящее, ну – из? Неславянам, завершил он, и я ответила, что чистоту своих генов тоже не могу гарантировать. Он вежливо засмеялся, и было уже неважно – что он сказал, что я ответила, потому что я отдала последнюю квартплату, а он проверил состояние ванной комнаты.

На следующий вечер, который был последним, ты ушла на кухню готовить прощальный ужин, а я открыла ноутбук, чтобы почитать о Джордано, но отвлеклась на фото из тех мест, куда вот-вот должна была переехать. Белокурые дети резвились под поздно цветущими яблонями. Я хотела показать снимок тебе и вынесла ноутбук на кухню. Ты давила дольку чеснока боковой стороной ножа, изо всех сил прижимая его к разделочной доске. Этому тебя научила чеченка, за детьми которой иногда приглядывала К., когда той давали где-нибудь подработать, – раздавить чеснок и дать ему повздыхать вместе с помидорами в сковородке на слабом огне. Повздыхать, так она и говорила. Потом ты стала разрезать помидор, держа его на весу и вырезая кусок за куском. Это было похоже на ваяние, отсечение лишнего – правда, никакой скульптуры не осталось. И, может быть, это был не самый подходящий момент, чтобы показывать тебе ту фотографию на запотевшем экране ноутбука:

– Я очень рада, что тебя принимают в такую большую чудесную семью, можно мне спокойно доделать ужин? – сказала ты, не глядя ни на меня, ни на белокурых детей.

Я вернулась в комнату, легла на матрас и удалила фото. Продолжила поиски, стыдясь самой себя: истинная тяга к знаниям проявляется в посещении библиотек и архивов, а я пялилась в экран, лежа на животе и подложив подушку под грудь, чтобы не напрягать мышцы пресса. Я просматривала все отрывки текстов о Джордано, которые удавалось найти, фильтруя информацию самым недостойным образом. Так биографии выдающихся философов и ученых изучают только дураки: я искала следы страсти, лицо или имя. Кого он любил? Кто любил его?

Мы ужинали вместе с К., которая вернулась раньше обычного, попросив кого-то запереть помещение, где дети мигрантов сидели, согнувшись над тетрадками, или играли с буквами, или в настольный теннис и радостно вопили, как только противник промахивался. К. рассказывала о семье беженцев из какой-то африканской страны. То есть она, конечно, сказала, из какой именно, но я не запомнила и даже не попыталась запомнить. Один из детей попал в больницу, но у родителей не было нужных документов, чтобы подтвердить родство. День за днем ребенок оставался без посещений, а родители к тому же боялись поднять шум – видимо, ни один из их документов не выдержал бы проверки. И теперь волонтерка, которая научила ребенка кириллице, обзванивала юристов в поисках какой-нибудь лазейки, надеясь хотя бы на какой-то дельный совет. Потом одна из нас – наверное, я – вспомнила, как мы однажды, еще до того, как стали жить в этом большом городе, ходили по нему совсем без цели и вдруг остановились. По ту сторону реки высилась крепость во всей своей византийской роскоши. И одна из нас – может быть, ты – сказала: вот же оно, сердце зла, надо что-то делать. И мы стали пинать фонарный столб – осторожно, оглядываясь по сторонам, – и повторяли: пади, ну пади! – и глупо хихикали. Возьми то, что лишено аппетита, пишет Джордано, и получишь то, что вовсе невозможно связать духовной связью. Добавь к тому, что без знаний и аффектов нельзя привязать ни политически, ни магически. Об иных же связях ни скажу ни слова, добавляет он, ибо близорукие, каковых большинство, сочтут мои слова неуместными.