– But, to the essence. Однажды, когда я была очень юной, познакомилась с мужчиной. Он проигрывал записи китовых голосов на магнитофоне и говорил мне: знаешь, почему они плачут и вздыхают? Потому что жалеют нас, людей: мы не осознаём собственное дыхание. Китам приходится всплывать на поверхность всякий раз, как нужно вдохнуть. Он хотел, чтобы я родила ему ребенка в доказательство того, что и вправду не могу жить без него. Но я уже тогда знала, что матка – пространство для жизни, а жизнь может быть разной, очень разной.
Больше она ничего не говорила, только смотрела на задернутые шторы, будто тщетно пыталась выглянуть в окно, чтобы взгляд увел ее прочь от собственных мыслей. Внутреннее пламя, от которого слова забурлили и вскипели, погасло.
Я думала о Джордано, о его темном, огненном взгляде: таким его изображали те, что ни разу не видел. Философ, борец, рыцарь истины. Я думала о его темнице, о камере, сколько их там было? Не меньше четырех, и как он поначалу готов был идти на компромиссы, чтобы его выпустили. Хотел путешествовать и писать – он ведь не успел окончить «О связях вообще» и много чего другого. Но проговорился: не смог удержаться и стал проповедовать, спорить, убеждать, чтобы не сойти с ума в заточении. А купец, который донес на него – зачем? Его правда интересовало искусство памяти, на что ему сдалась мнемоника? Что он собирался запоминать, перед кем блистать? Может быть, думал спасти свою несчастную купеческую душу чтением священных текстов наизусть? Или его просто интересовал этот повидавший мир, красноречивый и эксцентричный ученый муж? Что это за странность – впустить Джордано в свой дом, дать стол и кров, чтобы потом вдруг натравить на него инквизицию? Совершенные вещи обнаруживают связь с совершенным актом, говорит Джордано, благородные или облагороженные – с благородным; а к неблагородному или испорченному привязывается то, в чем есть несовершенство или недостаток, ибо в связывающем должна быть крупица того, что есть в связываемом. В купце не оказалось ни крупицы того, что было в Джордано, ничего.
– Джордано Бруно считал, – сказала я, – что символ по большей части был един с тем, что символизирует. Что есть невидимые, не действенные связи между, например, розой как символом и тем, как настоящая роза влияет на нас ароматом, эфирным маслом. Что солнце и символ солнца, его представитель здесь, на земле, – золото – суть одно и то же. Вещи во вселенной сопряжены в определенном порядке, считал он и думал, что знает, как вещь связана с вещью.
Все посмотрели на меня, как будто моя внезапная выкладка была еще более странной, чем рассказ Августины о китах. Что-то во мне успело подумать, что этого эффекта, я наверное, и желала.
– А вы были на Кампо деи Фиори? – спросила азиатская девушка, с готовностью демонстрируя еще немного знаний о стране, которую она сама себе поручила изучить.
– Еще нет, – сказала я.
Ты вздохнула, вытянулась на кровати и спряталась под одеялом с головой.
До самолета оставалось пять часов. До самолетов – мы улетали в разных направлениях.
– Это не настоящий мегаполис, – сказала ты. – И трех миллионов нет. Даже не самый крупный город в этой стране. Все здесь как-то не так.
Я уговорила тебя взять такси пораньше и, как только мы сели в машину, попросила водителя выбрать дорогу подлинней.
– Через Кампо деи Фиори, – сказала я. – Там сделаем остановку.
Ты тяжко вздохнула и прижалась лбом к стеклу.
– You rich people, – заквохтал водитель.
– Oh no. The only thing I possess is my imagination, – сказала я. Он на всякий случай громко засмеялся.
Машина ехала мимо засухоустойчивых пальм, вечных пиний, людей на трамвайных остановках, помпезных зданий властных инстанций. Пару раз попались мопеды: и правда, они существовали не только на фотографиях в туристических кафе.
– Я просто хочу посмотреть на него, – сказала я.
– Знаю, – ты подняла голову, увидела жирный отпечаток и попыталась стереть его рукавом, но на стекле осталось немного кожных выделений, размазанных тонким, тонким слоем.