Водитель припарковался у вечернего ресторана, который еще не открылся, и подарил нам пять минут без дополнительной оплаты. Ты осталась в машине. Я повернула за угол и увидела спину, опущенную голову, капюшон. Прошла несколько метров и остановилась. Над площадью растекался запах жженого сахара, жара была пока еще выносимой. Он возвышался над украшенным постаментом: темная, полная глухого напряжения фигура. Связь, говорил он, не красива и не уродлива: через нее все вещи стремятся к добру и истине. Я обернулась на резкий звук женского голоса. Две молодые женщины расстелили на земле скатерть и разложили мелочевку на продажу. Обе явно нервничали: успеют ли что-нибудь продать до появления полиции. Одна осыпала другую упреками, в смотрела в сторону с таким равнодушным видом, что ее замершее раздражение ощущалось на расстоянии. Я не понимала, что они говорят, не узнавала язык. Мигрантки, подумала я. Но откуда я знаю, что они мигрантки? Неподходящая одежда? Но моя одежда тоже не сливается с местным фоном. Правда, моя неуместность временна, а их постоянна и потому унизительна. Сердитая перешла с ора на бормотание. Они были значительно моложе нас, но напоминали старую, старую супружескую пару.
Потом я услышала твой голос: ты остановилась на углу и звала, тыча в воображаемые часы на запястье. Я бросила последний взгляд на Джордано и побежала за тобой.
Такси выехало за черту города, на шоссе. Могли еще успеть выпить по кофе в аэропорту, наслушаться переливчатой итальянской попсы из колонок в кафе, пару раз поссориться из-за неудачно выбранного слова. Я хотела спросить, но никак не могла сформулировать вопрос.
– Ты знаешь что-нибудь, что закончилось? Что-то, что было, но чего больше нет?
– Не понимаю.
– Я имею в виду, то есть Джордано имеет в виду, что все переходит во все, что это великий принцип всех связей. Если все переходит во все, то как что-то может перестать быть?
– Это магическое мышление.
– Да, но тогда не было четкой границы между магией и наукой.
– А теперь есть.
– Не везде, не всегда.
– Что ты вообще хочешь сказать?
Я и сама толком не знала. Я просто не хотела, чтобы время текло так быстро, чтобы не так скоро объявили твою посадку, чтобы ты не так скоро взяла свой рюкзак, заглянула на всякий случай в поясную сумку: паспорт, посадочный талон, мобильный, карточка – я не хотела видеть ни лямки рюкзака на твоих угловатых, тонких плечах, ни твой вытянутый затылок и подбритые волосы у самой линии роста, уже чуть отросшие, ни заднюю сторону твоих бедер – такие крепкие мышцы: наверное, опять играешь в баскетбол с той компанией. Но я хотела, чтобы ты удалилась, исчезла, отправилась восвояси. Чтобы я могла опять спокойно думать о тебе, в свое удовольствие, чтобы ты не мешала мне. И что сказать о любви к тому, о чем мы знаем лишь понаслышке, спрашивает Джордано, что обычно зовется восхищением? Не привязан ли человек в наибольшей степени к высшим, нематериальным, воображаемым вещам, спрашивает он себя – или нас? К кому обращены его риторические вопросы? К другим ученым мужам, конечно, но мы же знаем, что у каждого текста есть особый адресат. Кому он писал, кому? Мы негодуем над тем, чем с легкостью овладеваем, и умираем от вожделения к тому, что не идет к нам в руки… Разные люди привязывают нас по-разному и с разной целью: одна девушка красивой походкой, другая красноречием… Связи Купидона, бывшие сильными до соития, ослабевают от малейшего излияния семени, и огонь утихает, несмотря на то что прекрасный объект остается тем же… О нет, Джордано, лучше я закрою уши, лучше я захлопну твою книгу и буду думать о тебе, шестнадцатилетнем. Как ты глядел на звездное небо над родной деревней и чуял, что бесконечно глубокая, сверкающая чернота скрывает послания, которые потрясут все основы. Что мироздание не может быть конечным, что этот мир не единственно возможный – а следовательно, и истина о нем, но принцип всех вещей и связей один. Он писал: любовь, что повсюду, есть нечто совершенное, и ее связи свидетельствуют о совершенстве.
Я смотрела на твои ключицы, которые выступали под кожей, натянутой лямками рюкзака. Хотелось спросить: может быть, то, что Бруно называет любовью, – это гравитация? Сила притяжения, которой всякая вещь воздействует на всякую другую вещь? Но вместо этого я сказала:
– Дай знать, как будешь дома.
– Да, услышимся, – ответила ты. – В общем, пиши мне.
– Напишу.