Среди одежды (светло-голубые джинсы, слишком узкие, но можно продать и купить другие) и обуви (ослепительно-белые на неоново-зеленой подошве кроссовки, созданные для радости, а не чтобы топтать тротуар, не чтобы их топтали в школьном коридоре), среди упаковок бутербродного маргарина (вой – микс, масло – микс, вой-вой, не застывает даже в холодильнике, на вкус соленый и липкий,
Посылка прибыла из мест, где никто никогда не бывал. То есть бабушка была родом оттуда, но ее давным-давно похоронили. Я так давно не стояла на скале у дома, который мы все еще называем бабушкиным, потому что как его еще назвать? Очень давно я стояла и смотрела на ту сторону залива, где, наверное – где точно было то место, откуда взялась бабушка. Где, может быть, все говорили на том языке, который был ее настоящий язык. Если забраться высоко, выступ за выступом, как по огромной лестнице, то видно залив: продолговатый и темно мерцающий, похожий на летающую тарелку, которая потерпела крушение при посадке и не может отвезти бабушку обратно – туда, откуда она взялась. Мама говорит, что посылку прислали оттуда, но я не знаю, не знаю.
Я знаю, что есть другие люди родом из тех же мест, что и бабушка. Мы с мамой даже были у них дома, но спроси у меня кто, я ответила бы: они все ж не совсем как бабушка. Ходили легкой поступью, говорили не так странно, как она. Главное – говорили. И со мной тоже, немного. Встречались со мной взглядом в золотистой оправе. Бабушкины глаза-полумесяцы никогда не искали меня. Ну разве что когда я нацеливалась на вазочку с ее сорбитом. Как тогда, когда меня заперли в домике на скале, а потом выпустили. Это на следующий день после суда во дворе, который был на следующее утро после того, как я спросила тетю Шуру, не ку-ку ли она, и покрутила пальцем у виска. Когда я вбежала на кухню и смогла открыть верхний шкафчик, где стояла вазочка, сумеречно-синяя, и вдруг возникает она: как из-под земли вырастает вместе со своим старым сладко-затхлым запахом и раздувает складки на подбородке и шипит: «Стоит где стоит!» Но не сердито, просто ее «с» так шипят: «сш-сш-сш».
В общем, это было на следующий день после суда, когда все бабушкины соседки сидели в ряд перед домом, на стульях, вынесенных из дома. Я вижу их в окно кухни, их большие колени в толстых колготках, и мама берет меня за руку: «Они просто хотят тебе что-то сказать», – и выводит меня во двор. Но перед лицом суда руку приходится выпустить.
– В середочку, в серединку! – велит тетя Таня. – Вот так вот.
Ее зелено-голубой взгляд тянется ко мне лучами:
– Вот так вот, девочка. Каждое лето ты приезжаешь сюда к бабушке, девочка.
Я смотрю на остальных, на тетю Шуру: ее глаза растекаются за толстыми линзами. На бабушку, которая сидит, прикрыв глаза.
– Ты приезжаешь, и мы хорошо к тебе относимся, девочка.
К кому это тетя Таня обращается, что это за девочка? Это мне она сказала встать в середине, прямо перед ними. Но почему не произносит моего имени, как будто не знает, как меня зовут? Анина бабушка со вздохом кивает.
– И что же теперь, девочка? Может, лучше тебе вернуться к себе домой?
Я не могу никуда поехать без мамы, почему она так говорит? Нет, она точно имеет в виду кого-то другого, но почему тогда смотрит на меня?
– Здесь так себя не ведут, девочка. Здесь старших не обзывают!
– Я не обзывала… – голова опускается сама по себе, как будто центр тяжести переместился из затылка в лоб. Зачем она мне это говорит? Я знаю, что старших нельзя обзывать, называть, лучше с ними вообще не разговаривать. Почему лучи ее зелено-голубых глаз хотят добраться до меня? Голова как будто изменила форму, вытянулась, лоб огромный, макушка тянется к небу. Как будто крышу дома сдвинула буря, и внутрь задувает ветер.
– А кто же вчера подошел к тете Шуре, девочка, и сказал, что она… «ку-ку»? И кто покрутил пальцем у виска?
Теперь вся тяжесть стекает в ноги – может, чтобы я стояла на месте. Но я и не думала убегать. В голове только птичка: то стучит клювиком, то хлопает крыльями, бьется, ищет выход.
– Я не говорила, что она… я спросила… это Аня мне сказала…
– Аня сказала, Аня сказала, а своей головы на плечах у тебя нет?
Я точно знаю, что голова у меня есть, я очень хорошо это чувствую в эту самую минуту.
– И что же тебе сказала Аня?