Бабушкино тело под одеялом, на кровати, возле коричневого креста – непокоримая гора. Я стараюсь не касаться ее взглядом и шагаю через порог, в кухню. У раковины кудрявится полоска ревеневой шкурки. Я вспоминаю вьющиеся белые волосы той девочки. Возвращаюсь в комнату, к столу, руки скользят по скатерти тихо, тихо, чтобы не разбудить черных собак, чугунного голубя. Осторожно беру фотоальбом, несу в кухню. Сажусь на диван, створки обложки шершаво ложатся на колени. Она на одной из первых страниц. Девочка в круглой шляпе, с вьющимися, совершенно белыми волосами до плеч. Ее прозрачные глаза смотрят прямо в мои. Но я не боюсь ее. Вряд ли она хочет сделать мне плохо. Или хорошо. Кажется, она вообще ничего не хочет: только стоять, обнимая одной рукой корзинку с цветами, и смотреть на меня. Я знаю, что она была давным-давно, в том месте, откуда родом бабушка. Но еще она есть – здесь, и смотрит на меня. На ней широкое и очень светлое платье, но волосы еще светлее. Все, что ее окружает, не похоже ни на что другое. У фотографии волнистые края, такой обрез. Это тоже не похоже ни на что другое. На других фотографиях стоят и сидят люди, тоже неподвижные, но ни один из них, кажется, еще не простоял на одном месте совсем без движения, так же долго, как эта девочка. Наверное, она чемпионка мира по стоянию и смотрению: не весело и не грустно, никак. Она совсем ни то ни другое – с корзинкой, со всем своим белым и светлым, и мне приходится несколько раз моргнуть, потому что глаза больше не могут.
Потом по карнизу уже не стучит, и внутри гладкой светло-желтой кастрюли лежат теплые картофелины. Клеенка пахнет укропом и огурцом. Мама дает мне кружку ревеневого компота, и я вытряхиваю в себя розовые кусочки стебля, которые остались на дне. Можно гулять: только надень сапоги – и я отправляюсь в лес на скалах. Больше никто не вышел, и я буду искать наскальные надписи. Я видела их в книге, дома. Это очень старые рисунки на скалах у моря. Их делали люди, которые жили очень давно. То есть: в книге было написано, что люди, но вдруг нет? Я уже обыскала все плоские поверхности на скалах, но вот догадалась, что наскальные надписи могут прятаться подо мхом. Начинаю с большого камня недалеко от домика. Мох легко отстает крупными мокрыми шапками, дождевая вода затекает в рукава. Рисунков нет, только длинные складки каменной кожи. Камень лежит рядом с огромным валуном, на котором растет много мха. Там и надо искать, на отвесной поверхности. Я ставлю ногу на камень, мокрый – резиновая подошва соскальзывает. Я пробую по новой, ставлю ногу на самое бугристое пятно. Тянусь вверх, чтобы сорвать мох: там, вон там точно есть наскальная надпись! Послание мне, первой и единственной, кому пришло в голову искать здесь. Хватаюсь за край мохового островка, зеленые мохнатые нитки мягко трогают ладонь, щекочут между пальцами, рукава намокли до самого сгиба на локте. Нога скользит вниз по потному каменному лбу, свободная рука глупо взмахивает, рассекая воздух, и отвесная скала отскакивает от меня. Колено подскакивает к подбородку, язык обжигает. В следующее мгновение лежу на спине в черничнике и слушаю, как в животе ползают лишайники. Вот рту сладко, солено и остро. Открываю глаза и вижу миндалевидные глаза на овальной серой лысой голове с отростками, которые тянутся вверх, разветвляются, переплетаются. Зажмуриваюсь и слышу шорох в папоротниках: вот сейчас они до меня доберутся, присосутся к рукам и ногам желтыми точками снизу листьев. Открываю глаза и вижу: скала, небо, облака.
Голая лампочка освещает доско-полосатые стены в общей прихожей. Я надавливаю на бабушкину дверь и вваливаюсь в кухню. Мама вдыхает «ах-х-х», стирает кровь с подбородка и шеи, жалеет куртку, осматривает язык: когда провожу им по зубам, с боку больно. Я ложусь на диван в кухне и смотрю под стол. Серебристые дольки батареи похожи на острые колени – кто это может быть, многоногий и космический?
– Мама. Я знаю, где в лесу наскальные надписи.
– М-м, хорошо.
– Я почти нашла, они подо мхом.
– Если упадешь с настоящей скалы, убьешься. Или еще хуже: выживешь, будешь лежать и не двигаться. Один мальчик…
Я утыкаюсь лицом в покрывало, вжимаюсь носом в жесткое.
– …и до сих пор лежит, и ни рукой, ни ногой пошевелить не может, – мама полощет куртку под краном, трет гладкую ткань.
– Она вы-ыйдет?
Иркин голос доносится еле-еле, окно закрыто. Я прижимаю лоб к стеклу. Аня стоит недалеко, Аля рядом с ней. Анина желтая куртка освещает весь двор.
– Без куртки, нет! – мама оборачивается, выпрямляет спину. – Погоди, хоть кофту вот надень.
Кофта колется, я шагаю к резиновым сапогам в общей прихожей.
Аня широко улыбается, посередине зубы круглые и большие, по краям меньше. В ее светлых волосах тонкая дорожка, тоже посередине, солнечная куртка расстегнута.
– Мы тебе кое-что покажем, – говорит она. – Мы тебе кое-что хотим рассказать.
Мы идем к финским качелям, Аня останавливается возле деревянной платформы.
– Ночью, – говорит она, – сегодня ночью ты ходила по двору.