– У тебя и другие дела есть, правда?
Другие дела? Слепой жадный рот сосет кончик мизинца с огромной силой, с абсолютным доверием, и ты понимаешь, что это первый обман в его жизни и что обманула его ты.
В душевой ты знакомишься с рыжей девчонкой из какой-то далекой деревни. Она простодушно рассказывает о разрывах мышц и швах. Дорога в роддом заняла четыре часа, роды уже шли. «Больше никогда в жизни, ни за что, нетушки!» – смеется она. Ты осознаешь, что твое тело не помнит боли, как будто огненный цветок и не бился внутри. Ты помнишь его как образ, это чистое знание осталось в памяти. Но когда пытаешься нащупать воспоминание в теле – его нет. Боль в лодыжке после падения на ледяной тротуар помнишь всем телом, мышцы сжимаются от страха. Но не роды: они – факт, а не опыт боли. Ты начинаешь подозревать, что твое тело хитрее тебя. Надо быть настороже.
Вас выписывают, и забирают тебя с младенцем твоя мама, он и его сестра. Он торжественно толкает перед собой коляску, темно-синюю коробку на больших колесах. Младенец, одетый в пушистый комбинезон с кроличьими ушками, который купила тетя, сопит под плотным одеялом, несмотря на жару. Все отправляются домой к маме, где вы теперь будете жить, – квартиру пришлось освободить. Его сестра вызывает такси и берет с собой твою маму, но ты хочешь идти пешком. В комнате, которая раньше была твоей, появилась детская кроватка, которую где-то раздобыла мама. Она разливает чай в чашки из разных сервизов в своей спальне, по случаю превращенной в гостиную. Прежде чем сесть в потертое зеленое кресло, которое мама придвинула к журнальному столику, ты идешь в комнату, которая теперь будет вашей. Находишь старые джинсы. Они лежали в шкафу с тех самых пор, как ты ушла от мамы. Пояс мягко врезается в мягкую плоть живота, нежную и все еще немного чужую кожу. Кнопка застегивается с коротким и решительным щелчком, собачка на молнии добирается до самой верхней пары зубцов. Ты нагибаешься, чтобы подобрать просторное летнее платье и кофту, которые бросила на пол. Вот оно, значит, каково: вернулась, не распухла до смерти.
Его сестра сидит на краешке дивана, проседь в волосах поблескивает на солнце, когда она покачивает головой, вежливо отказываясь от еще одной чашки чая.
– И вы, конечно, уже выбрали имя? – говорит она.
– Да, – отвечает он.
– И скоро ли мы узнаем?
– Дервиш, – отвечаешь ты. Чужое слово радостно отскакивает от альвеол и губ всеми своими согласными. Изогнутые лапы люстры отражаются в твоем нетронутом чае. Так в детских книжках рисуют львиные лапы. – Его зовут Дервиш.
– Это шутка? – мама делает большие глаза.
– Нет, серьезно. Его зовут Дервиш, – тебя наполняет светлый воздух, в нем смешливо танцуют тополиные пушинки, пляшут так легко только в эти дни на стыке июня и июля.
– Это означает «бедняк» на фарси, – говорит он.
– Боже мой, – выдыхает мама.
Сестра О. поднимает брови и поджимает губы. Шелковая шейная косынка съехала набок, из-под нее поблескивает серебряный крестик.
– Значит, протест, – сухо констатирует она, вперив взгляд в брата. – Собственно, я не удивлена. Подростковый бунт.
– Мне, знаешь, всегда будет шестнадцать, – ухмыляется он. – Нет, не протест. Чистая правда.
– Но… – твоя мама безвольно опустила руки на складки парадной юбки, ладонями вверх. – Может быть… Аслан? Кажется, это означает лев… на каком-то языке.
– Звериное имя, – шутливо отвечает он, тут же меняя тон на серьезный, – язычество.
– Его зовут Дервиш, – повторяешь ты, и звуки уже не веселят. Ты произносишь слово – имя – сосредоточенно, как пересказывают выученный параграф по географии, не умея ничего показать на карте.
– Блаженны нищие духом – полагаю, вы это имели в виду, – произносит его сестра, наконец овладев собой. – Имейте в виду, что у ребенка не будет ангела-хранителя.
– Бог хранит всех детей, – отвечает он со знакомыми переливами в голосе. Они вдруг кажутся тебе делаными.
– Да уж, этому ребенку хранитель нужен, – вздыхает твоя мама, но тут же, будто извиняясь, машет руками и быстро добавляет: – Я хочу сказать – всем нам иногда нужна помощь и поддержка… сверху.