Какое-то мгновение окружающий мир оставался тем же самым. Ничего не произошло. Я был Диланом Мораном, я находился на Военно-морской пристани, я сидел на скамейке рядом с доктором Евой Брайер. Я ощутил сомнение, желание ухватиться за этот мир, однако останавливаться было уже слишком поздно. Кровь разнесла препарат по всему моему телу, выплеснувшись волной на песок. Я закрыл глаза, а когда снова их открыл, я уже не был на набережной. Куда бы я ни попал, я переместился очень далеко.
Я услышал хор миллиарда голосов, нашептывающих мне, каждый в отдельности едва слышный, но вместе они были такими громкими, что мне захотелось заткнуть уши руками. Сначала я ничего не видел. Белизна. Мрак. Затем что-то передо мной обрело очертания. Что-то реальное. Что-то знакомое. Я увидел кафе на пустынной улице. Было уже поздно, и за окном виднелись яркие огни. За стойкой сидел в одиночестве мужчина, одинокий житель города. Костюм. Фетровая шляпа. Спиной ко мне. Рядом с ним, но не вместе с ним, сидели еще двое: мужчина и женщина. Мужчина был в костюме, как и тот, первый. Женщина была рыжеволосая, в красном платье.
Этот образ не был реальным.
Это была картина, которую я видел уже тысячи раз.
Я находился в Институте искусств и смотрел на «Полуночников».
– Иногда я смотрю на эту картину часами, – произнес голос рядом со мной. – Не знаю, в чем дело, но она буквально засасывает меня в себя. На самом деле это очень любопытная история. Картины не было бы здесь и в помине, если бы не мой дед. Когда он был еще совсем маленьким, он случайно наткнулся на директора музея и тем самым спас ему жизнь, не дав попасть под колеса машины. В следующем году директор приобрел «Полуночников» у Эдварда Хоппера.
Я оглянулся на мужчину, сказавшего это. У него на лице была рассеянная улыбка, совсем не похожая на мою. Он был в серой тенниске с пуговицами на вороте. Его линялые джинсы порядком обтрепались, окладистая борода серьезно нуждалась в стрижке, а беспорядочно спутанные темные волосы торчали в разные стороны. Я бы скорее умер, чем допустил бы такой внешний вид, и тем не менее это был я.
Я, но не я. Двойник. Близнец.
– Кажется, этот рассказ я уже слышал, – сказал я ему.
Мужчина посмотрел на меня, однако у него на лице не отразилось никакой реакции, словно он не нашел ничего странного, столкнувшись с полным своим подобием. А может быть, он просто ничего не заметил.
– О, вот как? Вы знакомы с Эдгаром? Ну, он частенько сюда приходит. Эту историю он готов рассказать первому встречному.
– Ну а вы? – спросил я. – Вы сами тоже часто сюда приходите?
– Я? Теперь уже нет. Пару лет назад я переехал из Чикаго. Народу слишком много, зима слишком долгая. Я пытался уговорить Эдгара уехать вместе со мной, но этот старый упрямец ни за что не хотел покидать город. Я сейчас на песке на Кокосовых островах. Постоянной работы нет, перебиваюсь чем получится, но все дело в волнах.
– Серфинг?
– Да, черт побери!
– Ну, можно жить и так, – в ужасе пробормотал я.
– Ну да. Это лучшее, что я знавал в жизни. – Мужчина протянул мне руку: – Дилан Моран. Уроженец Чикаго, ставший прожигателем жизни на пляже.
– Меня тоже зовут Дилан, – ответил я.
– Мир тесен.
– Очень тесен.
Я обвел взглядом музей. Все детали в точности соответствовали тому, что было запечатлено в моей памяти, все картины выглядели такими же живыми и красочными, как оригиналы, все окна в крыше и все доски паркета «елочкой» под ногами нисколько не изменились. Мне казалось невозможным, что мое сознание способно в одно мгновение воссоздать полную копию музея, однако факт был налицо. Но только где все остальные мои копии?
Мы с Диланом-серфером были здесь вдвоем.
– Я ищу одного человека, – сказал я.
– О, да?
– Я тут подумал, может быть, вы его видели. Коротко подстриженные темные волосы, двухдневная щетина, злобная усмешка. Ходит в поношенной старой черной кожаной куртке, покрытой пятнами.
Улыбка второго Дилана погасла.
– Дружище, вам лучше его не искать. Это плохой человек.
– Да? И что с ним не так?
– Ходят слухи. Этот чувак приносит несчастье. Куда бы вы ни направлялись, постарайтесь, чтобы он не последовал за вами туда.
– Спасибо за совет.
Я услышал за спиной шаги. Обернувшись, я увидел, как в галерею вошел еще один Дилан Моран. У этого голова была обрита наголо, он был в черной водолазке, с круглыми очками в серебристой оправе на лице. Все в нем было аккуратным и четким. Он не спеша прошел мимо нас к соседней картине, сюрреалистическому полотну Питера Блюма[11] «Скала». Центральное место в этой картине занимает сфера с неровными краями, похожая на расколотую розовую жеоду[12], вокруг которой суетились рабочие с кирками. Одинокая коленопреклоненная женщина протягивала к сфере руки, словно поклоняясь ей. Бритый наголо Дилан остановился перед картиной, живописно скрестив руки на груди. Время от времени он подавался вперед, изучая какую-нибудь отдельную деталь.
– Это картина рабочего человека, – сказал я, присоединяясь к нему.
