Бесконечность полностью

Он с серьезным выражением оглядел меня, но, подобно Дилану-серферу, никак не показал, что увидел во мне своего близнеца.

– Да, мой отец частенько повторял, что эта картина подчеркивает благородство человека труда.

– Не помню, чтобы мой отец когда-либо ходил в музей.

– Вот как? Мой отец работал здесь до ухода на пенсию. Он был специалистом по истории искусства. На самом деле вся наша семья в каком-то смысле связана с этим музеем. Именно благодаря отцу моего отца мы имеем в коллекции «Полуночников».

– Даниэль Каттон Рич? Счастливое спасение от колес грузовика?

– О, вы слышали эту историю. Да, совершенно верно.

– Ваш отец еще жив? – спросил я.

– Жив. Но в прошлом году умерла моя мать. Рак.

– Сочувствую.

– Ну, ее смерть еще больше сблизила нас с отцом. Полагаю, мы бы не пережили это тяжелое время друг без друга.

Я постарался представить себе мир, в котором мой отец не убил мою мать. Мир, в котором оба они были рядом со мной, пока я рос, взрослел, в котором мой отец не пил, водил меня в музеи и позволял мне стать частью своей жизни. Я больше ничего не знал о стоящем передо мной Дилане, но уже сознавал, что завидую ему.

Я начинал понимать, о чем меня предостерегала Ева Брайер.

«Возможно, у вас возникнет соблазн остаться».

Из разных залов музея ко мне подходили другие Диланы. Полдюжины. Два десятка. Сорок. Вскоре я сбился со счета. Все они разительно отличались друг от друга и в то же время были одинаковыми. Они были одеты по-разному. У одних были бороды, у других не было. Одни были более грузными, чем я, другие более худыми. Один приехал в кресле-каталке. У одного вместо правой ноги был протез. Некоторые показались мне полными моими копиями: лишь несколько мелких деталей, говорящих о том, что их жизнь отличалась от моей.

Но я не увидел Дилана, одетого в кожаную куртку моего отца.

Я бродил по музею, заполнявшемуся народом. Мы постоянно натыкались друг на друга, эти Диланы Мораны были повсюду, в каждом крыле. У выставки американской готики я увидел одного Дилана, остановившегося посреди галереи, в то время как остальные сплошным потоком проходили мимо него. Он был одет в точности так же, как и я: помятый блейзер, грязные брюки, сбившийся набок галстук. По его раскрасневшемуся лицу текли слезы, грудь вздымалась от отчаяния.

– Что с вами? – спросил я.

У него бессильно отвалилась челюсть. Из раскрытого рта вырвался утробный крик, пронизанный невыносимым страданием. Он посмотрел на меня, переполненный болью:

– Карли умерла!

Эти слова буквально оглушили меня.

– Да, знаю. Я вам сочувствую.

– Я не могу без нее жить. Не могу!

Сраженный горем Дилан сунул руку в карман пиджака, достал пистолет и передернул затвор. Я непроизвольно сделал шаг назад и поднял руки.

– Дилан, уберите пистолет!

Он покачал головой, продолжая всхлипывать. У меня на глазах он открыл рот и обхватил губами дуло пистолета. Его дрожащий палец лег на спусковой крючок. Из носа у него текли сопли, дуло облепила пенящаяся слюна. Его перекошенное лицо стало похоже на «Крик» Мунка[13], словно он стал еще одной картиной в экспозиции музея.

– Дилан, нет! Не надо, не делай этого! – Я оглянулся вокруг: теперь Диланов были уже сотни. – Кто-нибудь, помогите!

Но никто не остановился. Никто даже не обратил внимания на разворачивающуюся драму.

Стоящий передо мной Дилан нажал на спусковой крючок. Пуля вылетела из затылка, обрызгав Диланов позади него кровью, осколками кости и мозговым веществом. Они никак не отреагировали на это, как ни в чем не бывало продолжая свой путь в одежде, забрызганной остатками головы другого человека. Сраженный горем Дилан рухнул на пол передо мной. Остальные шли прямо по нему, словно его и не было. На паркетном полу образовалась лужица крови, в которую наступали другие Диланы.

Я начал протискиваться сквозь толпу, стараясь выбраться отсюда. Мне требовалось выбраться на открытый воздух, но помещение заполнялось все новыми Диланами, усиливая чувство клаустрофобии. Я вынужден был прокладывать себе путь силой, расталкивая людей в стороны. Все остальные Диланы вокруг занимались тем же самым, судя по всему, не замечая присутствия других.

Наконец в атриуме с главной лестницей музея я прислонился к перилам, чтобы отдышаться. Прямо позади меня возвышалась мраморная скульптура «Самсон, разрывающий пасть льва». В окна на потолке вливался ослепительный солнечный свет. Атриум был наполнен странным шумом, монотонным гулом, состоящим из отдельных слабых звуков – шуршания ткани, стука каблуков по каменным плитам, – которые, сливаясь воедино, оглушительным напором воздействовали на мой слух. Мне хотелось отгородиться от него, просто потому, что он был таким громким, но, даже зажав уши руками, я не смог заглушить этот рев.

Об этом Ева также предупреждала меня. Первое столкновение с Многими мирами оказалось невыносимым.

Мне отчаянно захотелось сказать это слово: «Бесконечность». Произнести его вслух, и тогда этот хаос закончится. Я вернусь в свою версию реальности, где я только один. Однако в этой реальности Карли погибла, а меня разыскивают за убийство.

Тут я опустил взгляд.