Каждая такая зелёная фитюлька, диаметром с ноготь большого пальца, предварительно была оценена мастерами в десять миллионов дэн. Причём прозвучало это как нечто совсем неважное, в контексте обсуждения эффективности. Звучит фантастически дохрена, но стоило мне присесть в тенёчке на пылесос, с веточкой в руках, и расписать на песке объёмы резервов на разных шагах, как становилось ясно, что это копейки.
Если на сороковом шаге объём резерва равен восьми тысячам и десятикратно растёт с каждым десятым шагом, то не сложно прикинуть, что к семидесятой ступени он достигнет уже восьми миллионов. На восьмидесятой будет восемьдесят миллионов, а на девяностой уже восемьсот. А стоит только вспомнить слова Ибуна о том, что есть места с очень высокой концентрацией энергии, то выходит, что такие пилюлки будут запросто окупаться уже после восьми десятков шагов.
Вот такая бесполезная информация…
Вот прошёл час, другой, третий, а товарищ всё не появлялся. Двор уже давно был приведён в порядок и наполнился рутинной суетой, а я всё сидел, медленно превращаясь в неотъемлемую часть пейзажа. Уже хотелось жрать, пить и напинать Ибуну за столь долгое отсутствие.
Я даже прикрыл глаза, чтобы вздремнуть и скоротать время, а то денёк выдался насыщенный, но тут моего плеча деликатно коснулись.
— Уважаемый Ёпт, мастер Ибун просит вас передать ему все ибун-пилюли Рециркуляции и подождать ещё немного, — раздался надо мной тихий девичий голос.
Проморгавшись, я сфокусировал взгляд на молодой сероволосой красотке, лет двадцати, не больше. Её большие, ярко зелёные глаза, с опаской смотрели на меня, а стройное тело, облачённое в облекающую оранжевую робу, слегка подрагивало и готовилось сорваться с места в случае опасности.
Даже обидно стало, что она смотрит на меня как на какого-то монстра. Интересно, с чего бы?
— Вот, держи, — я протянул ей самодельный мешочек из куска тряпки, которую без жалости оторвал от своего бомжатского облачения. — А отец-основатель современной Ибун-алхимии не сказал, когда почтит скромного меня своим присутствием?
— Нет, простите, — она схватила узелок и грациозно упорхнула, заставив меня восхищённо цыкнуть ей вслед.
Смеркалось.
Я уже давно лежал на земле, вытянув босые ноги и шевеля пальцами. Сложенные на груди руки и рваные сапоги под головой довершали образ убогого бомжа. Вихрь мирно стоял рядом. Разница с бродягой была лишь в том, что все послушники, ученики и даже мастера почтительно обходили меня по широкой дуге, а не гнали со двора как бродячую псину.
Так и уснул без сновидений, прямо на ровных, тёплых плитах двора.
— Ёпт! — радостный и полный энергии вопль Ибуна вырвал меня из объятий Морфея.
Даже с закрытыми веками было понятно, что я продрых до раннего утра, прямо тут, под стеной.
Когда его поспешные, тяжёлые шаги стихли возле меня, он с тревогой в голосе пробасил:
— Друг, что с тобой?
Я приоткрыл один сонный глаз, взглянул на него, облачённого в новенькую, облегающую белую форму с высоким воротником, закрыл глаз, поёрзал, устраиваясь поудобнее на жестких плитах, и произнёс:
— Помер я. От голода. И холода! — затем снова приоткрыл глаз, вгляделся в его довольную, как у мартовского кота, чистенькую, сытую морду, закрыл глаз, поджал губы и добавил: — И без женской ласки! Пока ты в настоятельницу своим наставлением тыкал, я тут скончался от горя и тоски — один одинёшенек!
Внезапно раздался глухой стук. Затем ещё один, и ещё. Плита под спиной слегка вибрировала от этих ударов, и я, не удержавшись от любопытства, открыл глаза.
Одетый с иголочки Ибун стоял возле меня на коленях, и ритмично бился лысой головой о камень, поднимая пыль.
— Прости меня друг, прости! Мы слишком долго записывали технику, а потом она попросила зачать ей ребёнка. Я теперь твой вечный должник, жизнью клянусь! Прости, что оставил тебя одного, но посмотри!
Он энергично вскочил и махнул рукой возле живота, где клубилась широкая чёрная лента тьмы. В его руках возникла большая шкатулка из резного камня, которую он тут же открыл и наклонил, чтобы я мог лучше разглядеть содержимое.
Внутри аккуратными рядами лежали тёмно синие шарики пилюл Восстановления. Много! Ибун улыбался так самодовольно и широко, его уши практически уехали на макушку. Покачав головой, я поднялся, потянулся, уселся на пылесос и молча стал натягивать рваные сапоги, под недоумевающим взглядом здоровяка.
— Друг?
— Что?
— Ты злишься на меня?
— Я что, по-твоему, девка, чтобы истерики закатывать? — я усмехнулся, встал и хлопнул его по плечу. — Ну увлёкся, забыл, что тебя ждут — бывает. И ничего страшного, что твой друг голодный спал на улице, на земле. Нормально хоть исполнил? Настоятельница осталась довольна?
— О да! — он вновь широко улыбнулся, совершенно не уловив иронии в моём голосе. — Она просто счастлива! Получилось целых пять томов с подробным описанием техники и базовых реакций!
Тут мои глаза выпучились, а челюсть отвисла.
