– Да, бабы, – сказал, вставая, дед Антон, – уж кому-кому, а вам советскую власть день и ночь благодарить надо. Такой свободы, какая у нас женщине дана, ни в одной стране на всем свете нет и не было!.. – Дед Антон надел шапку. – Пойду, пожалуй. Ночь на дворе. А телочку как-нибудь днем зайду посмотреть, чего же зря ночью скотину тревожить.
– Дедушка Антон, а ты свою бабку Анну, чай, тоже бил? – озорно спросила уже повеселевшая Анка.
Дед Антон усмехнулся:
– А как же? Пробовал. Я ее кулаком, а она меня ухватом. Да так и отстал. Свяжись только с вами, с бабами!
Все засмеялись. Дед Антон простился и пошел домой.
Катерина проводила его через темные сени, раскрыла дверь на крыльцо.
– Да, вот какие дела бывают! – вздохнул дед Антон. – За любовь, за правду люди жизни не жалеют.
И пошел, покачивая головой в ответ своим мыслям. Катерина, тепло улыбаясь, глядела ему вслед.
«Ну, хоть нынче дедушка Антон от своих забот и, неприятностей отдохнет – до утра теперь будет бабушке Анне рассказывать эту историю!»
И, слегка вздрогнув от холода, вернулась в избу.
Беседа про мавра и про, Дездемону и про старое житье да про тяжелую бабью долю ещё долго плелась и переплеталась с былью и небылью, с воспоминаниями – веселыми и страшными. Только мать Катерины молчала – она со своим мужем жила дружно, любовно. Красивый был, сероглазый. Катерина в него. Да не суждено было дожить вместе до старости – отец Катерины погиб на фронте, на Курской дуге.
Приближался день производственного совещания на молочной ферме, и на душе у Катерины становилось все тяжелей, все тревожней.
Иногда малодушие одолевало ее:
«Да, бросить все это! Какое мне дело? Что я, заведующая фермой? Или я зоотехник? Схватиться со старухой Рублевой…»
Катерина живо представила, как Марфа Тихоновна возмутится, как она будет ругать Катерину, как будет трудно ее переспорить – у старухи слова словно из рещёта сыплются – и как все это будет неприятно…
«И, главное, зачем? Знаю своих коров – и ладно. А какое мне дело в телятник лезть?»
– Ой, не связывайся ты, не связывайся с Рублихой! – шептала Катерине ее подружка Анка Волнухина. – Ославит тебя на всю округу. И все равно не уступит. Ты же в дурах останешься! Неужели охота?
– Не буду, – решила Катерина. – Пускай, как хотят, так и делают. Дед Антон костромские книжки читал, он все эти дела не хуже меня знает, пускай сам и говорит! А если он не хочет с Марфой Тихоновной ссориться, так мне-то что? И я не буду!
Так решила, и снова стало легко на душе. И снова стала ощутимой радость наступающей весны. Эта радость сверкала в синих, обрамленных ледком лужицах; она сквозила в тонких, пригретых солнцем березовых ветках, висящих над крыльцом; она звенела в оживленных голосах птиц, щебечущих на крыше. Она таилась и в глубине Катерининого сердца, и от этого каждый день казался ей праздником.
Как-то в полдень, после дойки, Катерина, напевая, вышла из коровника и загляделась на небо. Веселые розоватые облака летели, как большие птицы, – видно, там, наверху, очень сильный ветер, так он их гонит! Ветер с запада – жди дождя. Пройдет дождик, смоет застаревший снег, вызовет зеленую травку из земли… Хорошо!
– Смотрите, – засмеялась Тоня, проходя мимо, – Катерина ворон ловит?
– Ступай обедать! – дружелюбно окликнула Катерину тетка Аграфена. – Об чем задумалась?
– Мало ли у молодых девок дум… – вполголоса сказала тетка Таисья. – Ведь целая жизнь впереди! Сердце-то, чай, трепещет, как щегол в клетке. Идем, идем, Катерина!
– Сейчас… только в молочную зайду, – отозвалась Катерина. – Я там платок забыла.
Никакого платка Катерина не забыла в молочной, ей просто хотелось побыть одной, посмотреть на синеву неба, на теплые, потемневшие крыши сараев, на стайки щебечущих воробьев, на березовую рощу – всю рябую и сквозистую, белеющую за дворами…
Вдруг в телятнике хлопнула дверь, и оттуда вышла Маруся Чалкина, молоденькая девушка-зоотехник, которую недавно прислали в колхоз из района. Она быстро взглянула на Катерину и отвернулась, чтобы скрыть свое заплаканное лицо.
Катерина живо окликнула ее:
– Маруся! Ты что? Подожди-ка!
Маруся остановилась и, не оборачиваясь, уткнулась в носовой платок, который выхватила из кармана. Она стояла на дорожке, маленькая, в синей шапочке, с тонкими косичками крендельком, лежащими на плечах, и плакала, будто школьница, получившая двойку. Катерина нахмурилась, большие светлосерые глаза ее помрачнели.
– В чем дело? Кто тебя – Марфа Тихоновна?
– Не буду я больше работать здесь! – всхлипывая и вытирая маленький покрасневший нос, сказала Маруся. – Уеду в район, да и всё!
– Ну, а что случилось-то?
– Ничего особенного… Только я здесь совсем не нужна. Нас не этому учили. А меня все равно здесь никто слушать не хочет. Марфа Тихоновна всегда… будто я пустое место. А скажешь Антону Савельичу – он только уговаривает меня, да и всё. А сам: «Ну что ж, старуха лучше знает!» А раз лучше знает, пусть и делает! – Голубые в покрасневших веках глаза Маруси опять налились слезами. – А сейчас Паша прямо сказала, что я в колхозе нахлебница, только даром деньги получаю…
