– Все это где-то и у кого-то, – сказала вдруг Марфа Тихоновна, – то Алтай, то Кострома… А вот я слышала, что в какой-то стороне люди голые ходят, а еще в какой-то стороне лягушек да змей едят. А что Петр Васильич тут слов насыпал, так это, как я считаю, все пустой разговор. Телята у нас болеют потому, что простужаются. Будет новый двор – ни один не заболеет. А заболеет, так без этого, гражданы, не бывает! За ребятами вон как ходим, да и то болеют.
Петр Васильич развел руками:
– Вот вам и весь вывод, товарищи!
Председатель, Василий Степаныч, молчал и курил. Курил и думал, машинально следя прищуренными глазами, как синие волокна дыма тянутся в открытую форточку. Он слушал, а перед глазами его проходило прошлое, еще остро памятные, не забытые первые послевоенные годы. В колхозе побывали фашисты – разоренье, нужда, неурядица… Посевных семян нет. Корма скоту нет. Скот из эвакуации вернулся отощавший, неухоженный. Дисциплина в колхозе ослабла, развинтилась… Вернулся с войны Василий Степаныч в свой разоренный колхоз – за что браться?
И отчетливо вспомнился Василию Степанычу один мартовский день. Ледяной ветер, крепкие сосульки, бурые подталины около дворов. Василий Степаныч идет куда-то мимо скотного, а дед Антон, расстроенный, с морщиной между бровями, пеняет молодой телятнице Арине:
«Да что ж, у тебя руки отсохли – чистой соломки-то принести? Гляди, телята в болоте стоят! Своему-то, небось, стелешь, а эти чьи? Не твои, что ли?»
А телятница Арина, высокая, румяная, с завитушками на лбу, глядит куда-то в сторону, не то слушает, не то нет. Выслушала и пошла…
«Ты чего же? – кричит ей вслед дед Антон. – Кому я про солому-то сказал?»
«А где я тебе соломы возьму? – отвечает на ходу Арина. – Что я, пойду из омета дергать? Она там смерзлась вся. Очень нужно руки морозить!»
«Что ж, значит мне самому идти?»
«Если хочешь, иди!»
И у Василия Степаныча даже сейчас, после шести лет, за щемило сердце так же, как и тогда, когда он увидел, как старик, взяв веревку, побрел к омету.
А вот и другое вспомнилось. Василий Степаныч зашел в телятник. Правление только что поставило старшей телятницей Марфу Тихоновну Рублеву – надо посмотреть, как старуха справляется. Может, озорная Арина тут заклевала ее совсем?
Но вошел – и остановился в тамбуре. В телятнике шел крупный разговор. Голос Марфы Тихоновны гудел, как набат, на все секции:
«Это что? Грязь здесь развели! Как это ещё не все телята у вас тут передохли! Сейчас берите вилы, и чтоб все стойла вычищены были! А ты, Арина, за соломой поезжай!»
«Сама поезжай, – спокойно отозвалась Арина, глядя куда-то в окошко. – Как ее надергаешь, мороженую-то!»
Марфа Тихоновна с вилами в руках вышла из стойла.
«Не я поеду, а ты! – грозно сказала она. – Я тебе не дед Антон – все на своем горбу везти! А если тебе в омете солома мороженая, если у тебя на работе руки зябнут – ступай домой на печку, там отогреешься! Ступай-ка, ступай! Трудодни зарабатывать надо, а не даром получать! А на твое место у меня люди найдутся!»
Арина оторопела, обернулась к Марфе Тихоновне:
«Да ты что это? Как это – домой ступай?»
«А вот и так! Или дорогу забыла? Провожу!»
«А я вот сейчас пойду председателю пожалуюсь! – закричала Арина. – Он тебе даст так над людьми измываться! Ты узнаешь! Я все расскажу!..»
И, выбежав в тамбур, налетела на Василия Степаныча. Василий Степаныч сделал вид, что только что вошел:
«Что за крик, а драки нету?»
«Василий Степаныч, – жалобно начала Арина, – что ж это такое! Работаешь, работаешь, а тебя из телятника гонят!..»
«Раз гонят – значит, плохо работаешь, – ответил Василий Степаныч. – Сроду не слыхал, чтобы хороших работников с работы гнали!»
Телятницы с любопытством поглядывали на них. Подошла и Марфа Тихоновна:
«Ты что, Василий Степаныч?»
«Да вот, пришел на твое хозяйство посмотреть».
Но старуха, тогда еще статная и дородная, властно приподняла руку.
«Еще нечего глядеть, – сказала она, – одно позорище! Вот управлюсь немножко, тогда приходи. Вишь, у меня тут красавицы какие – за соломой не дошлешься… В стойлах наросло – бугры да комья!»
«Где веревка-то?» – сумрачно спросила Арина и, сдернув веревку, висевшую на крюке, вышла из телятника.
И отчетливо припомнилось сейчас Василию Степанычу то чувство душевного облегчения, с которым он вышел из телятника:
«Ну, эта старуха с делом справится!»
И еще одно яркое воспоминание пролетело в мозгу.
В колхозе праздник. Из райзо приехала комиссия, смотрят колхозный скот. По всему району идет смотр скота, чтобы выявить и отметить лучших животноводов.
Около скотного собрался народ. Колхозницы принарядились: пестрые кофточки, светлые платки… Тут же стоят и представители райзо. А Марфа Тихоновна, широко растворив двери телятника, выпускает по одному телят в загон. Телятки чистенькие, сытые, сразу начинают играть, бегать по загону, оставляя круглые следы на ещё влажной весенней земле…
И председатель райзо, товарищ Гречихин, весело оглядывается на председателя:
«Твои, пожалуй, на первом месте будут! И телята хороши, и отхода меньше, чем у других».
