– Что там такое?
И тотчас, встав с постели, принялся торопливо одеваться: если будят среди ноли, значит что-то на скотном случилось.
Бабушка Анна впустила Марфу Тихоновну, с удивлением и тревогой поглядывая на нее. Марфа Тихоновна, бледная и гневная, поклонилась, войдя, и тут же обратилась к деду Антону:
– Антон Савельич, ты мне скажи: я бригадир или нет? Или я и вправду посторонний человек в телятнике? Но если я посторонний человек, то за что же вы мне трудодни платите? И за что же вы меня на доску почета пишете? А если я бригадир, то как же смеет каждая девчонка, которая только вчера наш порог переступила, как она смеет меня из телятника выгонять? И что же ты за хозяин такой на скотном, если своих бригадиров так обижать позволяешь?
Он слушал, покачивая головой, и недовольно крякал.
– Ну, а чего кричать-то, голова? – наконец прервал он Марфу Тихоновну. – Сама же ты и виновата. Ну, а зачем тебя леший к ней в телятник понес? Чего ты там забыла?
– Да ведь не могу же я спокойно смотреть, как телята гибнут! Это ты можешь, а я не могу! – снова закричала старуха. – Ведь мороз на улице, снег выпал! А они, такие-то маленькие, в нетопленом телятнике стоят!.. Это у тебя сердце каменное, а я не могу!
Дед Антон живо взглянул на нее:
– Ну, и что же ты?
– Ну и что? Хотела печку истопить. Согреть их немножко!..
Дед Антон мгновенно вспылил:
– А вот уж это тебя делать не просили! Выгнала тебя Катерина? Правильно сделала! Ты бригадир, а правила нарушаешь! Сказано – к молочникам никому, кроме телятницы, не входить, а ты зачем пошла? Да еще и печку топить задумала! Это что ж, мы – свое, а ты – свое? Лебедь в облака, а щука в воду?
– Я не позволю, Антон Савельич, чтобы моих телят простужали!
– Твоих телят? А ты что за помещица такая, что у тебя – целый двор собственных телят? Они и твои, и мои, и Катеринины, и каждого колхозника одинаково.
Марфа Тихоновна отвернулась, не зная, что сказать.
– Ну, и что ты прибегла, голова? – уже мягче продолжал дед Антон. – Что делить-то? Дело общее. Берем пример с хороших хозяйств, первый опыт делаем. А кто, по-настоящему, этот опыт-то делать должен был? Ты! А приходится это делать вон кому, девчонке! Но ты же хоть не мешай, а ведь ты еще и мешаешь! А все почему? Гордость тебя заела. Делай так, как ты прикажешь. Ан иногда мы находим нужным по-другому делать. Значит, подчиняться нужно. Хочешь управлять – умей подчиняться! А вот этого ты, голова, еще и не умеешь никак.
– Что ж мне… значит, из телятника уходить? – помолчав, спросила Марфа Тихоновна.
– Никуда тебе не уходить. У Катерины восемь телят, а у тебя пятьдесят с лишним. Что ж, тебе работы мало?
Наступило неприятное молчанье. Но тут поспешила вступить в разговор бабушка Анна.
– Вот и зима наступила, – мирным, добрососедским голосом сказала она, – сейчас бы снегу побольше… – И, словно никакого раздора не было, дружелюбно спросила: – Дров-то навозили, Тихоновна?
– Маловато, – неохотно, но уже понизив голос, ответила Марфа Тихоновна, – еще возочков пять надо бы.
– И у нас маловато… маловато… Прошу, прошу старика, да ведь разве допросишься? Все некогда да некогда… Капусты много ли нарубили?
Постепенно крик перещёл в мирную беседу. Дед Антон, докурив цыгарку, откровенно зевнул.
– Ох, что же это я? – спохватилась Марфа Тихоновна. – Уж ночь на дворе, а я сижу и людям спать не даю…
Она встала и поспешно направилась к двери.
– Ничего, ничего, что ж такого? – любезно возразила бабушка Анна, провожая ее. – Выспимся еще, ночь-то с нами!
– Ах ты, скажи пожалуйста! – вздохнул дед Антон. – Уж вроде и не крупное новшество в жизнь проводим, а и сколько же разговоров, да криков, да волненья! Трудно, трудно тем, кто дорогу прокладывает, как той лошади в обозе, что впереди идет…
– А ведь лошади-то соображают, – заметила бабушка Анна. – Идет, идет передом да устанет, а как устанет, так и свернет в сторону, другую вперед пропустит. Не пора ли и тебе, старик, так-то с дороги свернуть?
– Вот ноги не будут ходить, тогда и сверну. – ответил дед Антон.
И, снова улегшись, укрылся одеялом и тотчас захрапел.
Еще задолго до праздника Октябрьской революции колхозники интересовались:
– А как нынче праздник будем справлять?
Председатель, прищурившись, поглядывал на них и отвечал уклончиво:
– Посмотрим, сколько заработали. Может, еще и справлять-то будет не на что!
Но свезли хлеб государству, посеяли озимые, засыпали семенные фонды, а в кладовой еще полным-полно. В этом году хорошо досталось на трудодни, и вопрос о празднике сам собой решился.
Тяжкие ноябрьские тучи висели над деревней. Тусклые, серые стояли дни. Да и дня-то почти не было; утро еле-еле раскроется к полудню, а не успеешь пообедать, как уж и снова темно, уж и свет включай. Тяжелая грязь мешалась со снегом – ни осень, ни зима, самая глухая пора в году…
