Бесприданница полностью

Т у р у с и н а. Вам все это смешно, я вижу. У юристов и у медиков сердца нет. И неужели не нашлось ни одного человека, который бы заступился за эту бедную женщину?

Г о р о д у л и н. Помилуйте, ее защищал один из лучших адвокатов. Красноречие лилось, клубилось, выходило из берегов и, наконец, стихло в едва заметное журчанье. Ничего сделать было нельзя: сами признались во всем. Сначала солдат, который пользовался ее особенным расположением, потом она.

Т у р у с и н а. Я этого не ожидала! Как легко ошибиться! Нельзя жить на свете!

Г о р о д у л и н. Не то что нельзя, а при смутном понимании вещей действительно мудрено. Теперь учение о душевных болезнях довольно подвинулось, и галлюцинации…

Т у р у с и н а. Я вас просила не говорить со мною об этом.

Г о р о д у л и н. Виноват, забыл.

Т у р у с и н а. Пусть я ошибаюсь в людях. Пусть меня обманывают. Но помогать людям, хлопотать о несчастных – для меня единственное блаженство.

Г о р о д у л и н. Блаженство – дело нешуточное. Нынче редко можно встретить блаженного человека.

Г р и г о р и й входит.

Г р и г о р и й. Блаженный человек пришел.

Г о р о д у л и н. Неужели?

Т у р у с и н а. Кто он такой?

Г р и г о р и й. Надо полагать, из азиатцев-с.

Г о р о д у л и н. И я тоже полагаю.

Т у р у с и н а. Почему ты думаешь, что азиатец?

Г р и г о р и й. Уж очень страшен-с. Так даже жутко глядеть-с. Ежели, сударыня, к вечеру, – не приведи Господи.

Т у р у с и н а. Как страшен? Что за вздор?

Г р и г о р и й. Такая свирепость необыкновенная-с. Оброс весь волосами, только одни глаза видны-с.

Т у р у с и н а. Грек, должно быть.

Г р и г о р и й. Не очень чтобы грек-с, еще цветом не дошел. А как вот есть венгерец-с.

Т у р у с и н а. Какой венгерец? Что ты глупости говоришь!

Г р и г о р и й. Вот что мышеловки продают.

Т у р у с и н а. Принять его, накормить и спросить, не нужно ли чего ему.

Г р и г о р и й. Его, я думаю, особенно-с…

Т у р у с и н а. Ну, ступай, не рассуждай!

Г р и г о р и й. Слушаю-с. (Уходит.)

Т у р у с и н а. У меня к вам просьба, Иван Иваныч.

Г о р о д у л и н. Весь внимание.

Т у р у с и н а. Я насчет Машеньки. Нет ли у вас кого на примете?

Г о р о д у л и н. Жениха? Пощадите! Что за фантазия пришла вам просить меня! Ну с какой стороны я похож на сваху московскую? Мое призвание – рушить узы, а не связывать. Я противник всяких цепей, даже и супружеских.

Т у р у с и н а. А сами носите.

Г о р о д у л и н. Оттого-то я и не желаю их никакому лихому татарину.

Т у р у с и н а. Кроме шуток, нет ли?

Г о р о д у л и н. Постойте, кого-то я на днях видел, так у него крупными буквами на лбу и написано: хороший жених. Вот так того и гляди, что сию минуту женится на богатой невесте.

Т у р у с и н а. Вспомните, вспомните.

Г о р о д у л и н. Да, да… Глумов.

Т у р у с и н а. Хороший человек?

Г о р о д у л и н. Честный человек, и больше ничего не знаю. Кроме шуток, отличный человек.

Т у р у с и н а. Постойте, как вы назвали? (Вынимает бумагу из кармана.)

Г о р о д у л и н. Глумов.

Т у р у с и н а. Егор Дмитрич?

Городулин. Да.

Т у р у с и н а. Вот и Крутицкий мне про него же гово-^риГ^л.о р о д у л и н. Ну, значит, ему и быть, так у него и на лбу, то есть на роду написано. Прощайте! (Кланяется и уходит.)

Т у р у с и н а. Что это за Глумов? В другой раз сегодня я слышу имя этого человека. И хотя я не верю ни Крутицкому, ни Городулину, но все-таки тут что-нибудь да есть, коли его хвалят люди совершенно противоположных убеждений. (Звонит.)

Входит Г р и г о р и й.

Зови барышню и скажи, чтобы все шли сюда.

Г р и г о р и й уходит.

Какая потеря для Москвы, что умер Иван Яковлич! Как легко и просто было жить в Москве при нем. Вот теперь я ночи не сплю, все думаю, как пристроить Машеньку, – ну, ошибешься как-нибудь, на моей душе грех будет. А будь жив Иван Яковлич, мне бы и думать не о чем. Съездила, спросила – и покойна. Вот когда мы узнаем настоящую-то цену человеку, когда его нет! Не знаю, заменит ли его Манефа, а много и от нее сверхъестественного.

Входят М а ш е н ь к а, 1 – я п р и ж и в а л к а с колодой карт, которую держит перед собой, как книгу, 2 – я п р и ж и в а л к а с собачкой на руках.

1-я приживалка садится у стола, 2-я приживалка садится на

скамейке у ног Турусиной.

1 – я п р и ж и в а л к а. Прикажете разложить?

Т у р у с и н а. Погоди! Ну, Машенька, я говорила о тебе и с Крутицким, и с Городулиным.

М а ш е н ь к а (с волнением). Говорите. Продолжайте. Я покорилась вашей воле и теперь с трепетом жду решения.

Т у р у с и н а. Они оба рекомендовали одного человека, точно сговорились.

М а ш е н ь к а. И прекрасно. Значит, человек достойный. Кто же он?

Т у р у с и н а. Но я им не верю.

1 – я п р и ж и в а л к а. Прикажете?

Т у р у с и н а. Гадай! Правду ли они говорили? (Машеньке.) Я им не верю, они могут ошибаться.

М а ш е н ь к а. Почему же, ma tante?

Т у р у с и н а. Они люди. (2-й приживалке.) Не урони собачку!

М а ш е н ь к а. Кому же вы поверите, ma tante? Оракулу? Мне что-то страшно.