Сузеньос сидел у себя в комнате и писал на письме адрес. Кидан прислонилась к дверной раме и смотрела, как в комнату льется солнечный свет. Комната приятно отличалась от мучительницы-обсерватории. Может, именно так он ее обустроил – для покоя и умиротворения.
Не переставая писать, Сузеньос сказал:
– Для Руфиала все готово. Дело времени.
Накануне стараниями Сузеньоса в туалете возле художественной мастерской Руфиала лопнули трубы. Многие раздраженные студенты бросились арендовать библиотечные комнаты перед выставкой, но Руфиалу сообщили о складском помещении, где бывший факультет археологии хранил свои артефакты. Тишина там стояла такая, что можно было услышать шепот древних муз. К концу дня мастерская Руфиала переехала на склад. Там камер не было.
Кидан расслабила плечи. Полной уверенности в их договоренности у девушки не было, но моменты, когда Сузеньос не сомневался в необходимости убийства, заставили ценить этот план.
– Что ты пишешь? – спросила она.
– Подойди и посмотри.
С каждым шагом комната снимала напряжение в ее теле, солнце прогоняло озноб. На мгновение она прикрыла глаза, чувствуя лишь теплый дождь и запах земли. Почему комната Сузеньоса так успокаивает?
Когда Кидан подняла веки, Сузеньос наблюдал за ней со странной пристальностью. Она откашлялась и подошла к столу, глядя дранаику через плечо, чтобы читать.
– Письма бессмертному? – спросила девушка, надеясь нарушить концентрацию его безмолвного внимания.
Сузеньос медленно оторвал взгляд от ее лица.
– Да, письма, адресованные мне.
Кидан посмотрела на стеллажи, тянущиеся к потолку. На них хранилась, наверное, тысяча свитков.
– Что конкретно они собой представляют?
– Услугу.
– Кому?
В голосе Сузеньоса звучал удивительный свет.
– В основном темнокожим женщинам, которые издавна и по сей день являются наименее защищенными членами общества. Когда я жил за пределами Укслея, я думал о том, как они могли бы попросить меня о помощи. Везде я попасть не мог, я не мог проникнуть к ним в дома и на рабочие места, а вот кусок пергамента с чернилами мог. В ту пору письма были самым доступным способом связи, и мы известили всех, кого смогли разыскать. Сначала никто не писал, а теперь пишут каждый день и каждый час. Одни просьбы срочные, другие – нет; третьи просто продиктованы желанием расширить границы их мира.
Казалось, Сузеньос гордится своей затеей, и просто невероятно было снова увидеть его в новой роли. Кидан никак не могла понять, которая из его ипостасей настоящая. Но число писем впечатляло, некоторые были написаны аж в девятнадцатом веке.
– И ты отвечаешь на каждое?
– Да.
– Что ты пишешь?
– Я пишу им правду. Эти женщины могут никогда меня не увидеть, но они почувствуют мое присутствие в своей жизни. Сегодня, завтра, через десять лет. Как тень облака или порыв ветра, в котором есть что-то личное, они почувствуют, что я их услышал.
Кидан наклонилась над столом, бездумно потянувшись за очередным письмом, когда ее браслет зацепился за ручку и расстегнулся. Синяя таблетка упала на стол, прежде чем Кидан успела ее поймать.
Сузеньос поднял ее, вопросительно хмуря брови.
«Черт!» У Кидан сжалось сердце.
Нужно было быстро думать, а она не могла подобрать слов.
– Кидан? – Ее имя окаменело у него на губах. – Это то, что я думаю?
– Не беспокойся. Это просто на всякий случай. – Девушка пожала плечами.
– Ты носишь с собой то, что может тебя убить просто на всякий случай. – В голосе Сузеньоса слышалась тревога.
– Хочу, чтобы это случилось по моему желанию. Если на меня нападут… хочу поставить точку прежде, чем станет совсем плохо, понимаешь?
Судя по выражению лица, Сузеньос не понимал. Кидан ему поверила и отошла подальше, чтобы застегнуть браслет. Слушать его мнение она не хотела.
Застегнуть браслет не получалось, подкралась боль из обсерватории. Призрак Джун просочился в комнату Сузеньоса, напоминая, чтобы она сдержала свое обещание.
«Искорени все зло».
Перемещение Сузеньоса Кидан не почувствовала, пока он не вытянул руку, так, чтобы она увидела, и не раскрыл ладонь. На ладони лежал кусочек застежки. Дрожащими пальцами Кидан взяла его, не зная, нервничает ли от неожиданной близости Сузеньоса, или потому, что он случайно раскрыл ее страшнейший секрет.
Сузеньос молчал, пока Кидан пыталась приделать металлическую деталь, раня подушечку большого пальца. Ладони Сузеньоса лежали поверх ладоней Кидан. Девушка отдала деталь ему, и он закрепил ее на застежке. Казалось, они снова в мастерской по ремонту артефактов, только на сей раз они чинили не древний экспонат. Они чинили кусок Кидан, оголенный для препарирования.
Браслет давно застегнули, а они все сидели в тишине. Растянувшееся в пространстве время позволило бешено бьющемуся сердцу Кидан успокоиться.
Она почувствовала себя обязанной поделиться историей браслета. Комната Сузеньоса шептала, что это безопасно.
