– Однажды я это сделал, а когда вернулся, одна из комнат изменилась.
Догадалась Кидан не сразу.
– Покинув Укслей, ты подверг Дом опасности?
Терзаемый гневом, Сузеньос поскреб подбородок.
– Формулировка закона намеренно размыта, я никогда заранее не знаю, что приведет его в исполнение. Приходится быть очень осторожным, иначе дом разъедает меня, кусок за куском, комната за комнатой.
Кидан нахмурила брови:
– Почему бы не покинуть Укслей и больше не возвращаться? Закон действует лишь в пределах этого дома, так? Для тебя главное – позаботиться о том, чтобы никогда сюда больше не возвращаться.
В лице Сузеньоса собралась целая буря.
– Нет, Укслей – единственное защищенное место.
Защищенное? Это место защищено?
– Защищенное от чего?
Сузеньос раздраженно вздохнул:
– Больше я сказать тебе не могу. Хотел бы, но не могу. Даже эти слова могут спровоцировать исполнение закона.
Сузеньос сжимал и разжимал кулаки в отчаянии. Кидан насупилась. Вспомнились ночи, когда он лежал полумертвый, пока Этете не вытаскивала его из комнаты. Сузеньос всех убедил, что он неуязвим и может поступать как захочет, а на деле ничем не отличался от нее и был связан своим обещанием и своим словом.
Кидан вошла в комнату, готовясь к мертвенному холоду, судорожно вдохнувший воздух Сузеньос – следом. Оба сели на пол, подставив коричневую кожу свету луны, и стали ждать, когда на них обрушатся мечи.
Началось с Джун. Спящей, безжизненной. Потом закричала умирающая Мама Аноэт. Потом весь мир стал бояться Кидан.
Девушка закусила губу так сильно, что лопнула кожа и потекла кровь. Сузеньос переносил боль лучше – он зажмурился, и единственным признаком его терзаний были ладони, сжавшиеся в кулаки, и вены, набухшие на руках.
Образ, мучивший Кидан, превратился в знакомое лицо – в ее собственное. Кидан с красными глазами и окровавленным ртом. Эта ипостась Кидан не наблюдала за Джун из-за окна – она впивалась Джун в шею, пачкая себе губы. Эта Кидан убила приемную мать и бурлила от гнева, а не от горя или сожаления. К сестре она не испытывала ничего, кроме презрения, и жаждала проучить Джун за то, что та бросила ее. Она хотела разодрать ей кожу и залить в раны ужас. Эта Кидан должна была умереть.
К ней явился призрак Джун с глазами-лунами и ножом в руке. Пальцы Кидан оплели рукоять, и Джун помогла ей направить нож к груди Сузеньоса.
«Давай».
Потом нож развернулся: рука Кидан направила его к своему сердцу.
«Давай же».
Кидан умоляла собственное сознание. Вместе они могли приносить пользу, но в этой комнате Джун ее не слушала. Ее глаза впились в Кидан, воспламеняясь, как геенна огненная. Кидан охнула, изнутри поднялось желание закричать. Боль и вопль двигались вместе. Другого выхода, другого способа разрядки у нее не было. Держать боль внутри она не могла. Нужно было уйти.
Сузеньос открыл глаза. Говорить ни один из них не мог, но его взгляд велел ей держаться. Не покидать комнату. Кидан, щеки которой стали мокрыми, умоляла его уйти.
«Давай! Убей его сейчас же. Искорени все зло».
Слова Джун гремели громом.
Выпад – Кидан с диким воплем бросилась на Сузеньоса. Тот поднял брови, стараясь ее удержать. Нож выпал из руки Кидан, только это ее не остановило. Она цеплялась и царапалась, задела щеку, пустив теплую кровь. Сузеньос зашипел, оттолкнув ее в сторону. Иллюзии разбились, они оба рванули к выходу и, тяжело дыша, вылетели в коридор.
– Нам будет тяжелее, чем я думал, – прохрипел Сузеньос, коснулся своей щеки и с отвращением растер кровь между пальцами. Царапина уже затягивалась, кожа восстанавливалась.
– Не знаю, что случилось, – прошептала Кидан, вытаращив глаза. – Я не могла себя контролировать.
Сузеньос кивнул, будто бы понимая ее.
– Ты ищешь способ облегчить боль. К моему сожалению, тебе кажется, что самый простой путь к этому – убить меня.
Сузеньос пригвоздил ее нечитаемым взглядом. Убить не только его. Саму Кидан тоже. В обсерватории нож поворачивался к ее груди.
– Я тоже его чувствую, – наконец проговорил Сузеньос. – Тот глубинный инстинкт, велящий облегчить боль любым способом.
– Что он велит сделать тебе?
Сузеньос замялся – сжал, потом разжал кулаки.
– Повернуть время вспять и спасти мой народ от гибели.
Вот в чем была суть мучений Сузеньоса. Кидан заметила у него на шее цепочку с ключом, ведущим к одежде и сокровищам его людей, и нахмурилась, сожалея о том, что они были утеряны.
– Но это… невозможно.
– Теперь ты понимаешь проблему. – Сузеньос уставился на комнату, и огня в этом взгляде хватило бы, чтобы спалить ее дотла. – Отдыхай.
Кидан с благодарностью прижалась к стене. Сузеньос вошел в обсерваторию и устроился там. Его лицо становилось все более изможденным, ладони кровоточили, но он терпел, час за часом.
Их разумы, может, и слились, а вот сердца бились совершенно по-разному. Сузеньос боролся за бессмертие. Кидан боролась за смерть.
Их сущности разорвут комнату на куски.
