Комиссар сидел опустив голову. Глаза его потемнели. Трудно было сказать, что в этот миг в них отразилось — гнев или укор.
— И мы давно хотим сказать тебе, бай Михал: если будешь стоять на своем, значит, ты против партии! — не выдержал Анешти.
— Врешь, парень! Может ли человек выступать против самого себя? Разве не я представляю здесь партию, товарищи?!
— Да, сейчас ты — секретарь околийской партийной организации, но можешь и не быть им! — отрезал Анешти.
— Тебе известно решение ЦК? — тихо спросил комиссар.
— Знаю, но сейчас речь идет не об этом! Ваш уход в горы — это сумасшествие, Димо! Ты стал жертвой прекрасных сказок, но я не поддамся на них. Что мы этим решаем? Ничего, только заставляем людей заниматься пустым делом! — ответил смущенный Михал.
На стенах комнаты играли блики от мерцавшего в печке пламени, создавая обстановку покоя и уюта. Время от времени приятно пахло воспламенявшейся смолой. Однако эта безмятежная обстановка лишь усиливала тревогу в связи с разногласиями, возникшими между партизанами и группой бая Михала. Кто же такой был бай Михал? Внешне это был сильный добрый человек, который, казалось, никого не боялся и мог простить все или не простить ничего.
— Я тоже хорошо знаю, что победа приближается, — продолжал Михал после короткой паузы. — Но она приближается благодаря России, а не благодаря вашим паршивым берданкам, на каждую из которых приходится по десять патронов. — По его лицу пробежала мечтательная улыбка. — Кроме того, Димо, я тебе уже сказал, вы прямо соблазняете партийные кадры своей романтикой. Подражаете истории, так как люди склонны верить смелым и сильным личностям. Вы губите и себя, и наши кадры, бросая их на съедение волкам.
— Михал, это же оппортунизм! — произнес Димо, глядя на пламя. — Это паразитизм! И когда советские люди победят, а они непременно победят, то эта победа будет только их победой. Урожай принадлежит тому, кто его выращивает... — Димо поднял голову. Его небритое вытянутое лицо покраснело от пламени и казалось суровым. Он продолжал: — Даром победа и свобода не даются! Никто не принесет их нам на блюдечке! Раз враг общий — и борьба должна быть общей. Эта борьба идет на многих участках, и каждый обязан победить на своем участке. Что касается русских, то они, конечно, и без нас хорошо справятся. Но, по-твоему, получается так: мы должны сесть по-турецки на лавку и ждать, когда наконец замолкнут орудия на Восточном фронте, чтобы потом прибежать и сказать: «А мы тоже победили!» Так, что ли?
Михал молчал. Видно, надолго и крепко засело в его голове убеждение в своей правоте: он, мол, оберегает партийные кадры и защищает интересы коммунистов всей околии. Это мнение затуманило ему рассудок. Он даже покраснел от злости и неожиданно хриплым голосом закричал:
— Это сумасшествие, говорю я вам!
— Сумасшествие? Да разве это сумасшествие, если Болгария получит свободу от нас?! — повышенным тоном произнес Анешти, обычно очень сдержанный.
— Если будете подвергать опасности только себя, я махну на это рукой: сами заварили кашу, сами ее и расхлебывайте. Но дальнейший уход людей в горы я прекращу! Те, кто уже ушел туда, пусть остаются. Остальных же следует сохранить для решительного часа!
— Для решительного часа, говоришь? — покачал головой Димо. — Хорошо придумано! Сиди себе и в ус не дуй! Бай Михал, ты не только оппортунист, но еще и капитулянт! Но уж раз ты действительно решил, что можешь дать партии поменьше, а взять для себя побольше, то пусть тебе не покажется странным, если мы не потерпим гнили в партии!
Комиссар встал и закурил сигарету. В комнате воцарилась полная тишина. Только слышалось хриплое дыхание прокуренных легких Граматики, тяжелые вздохи бай Михала, потрескивание дров в печке да равномерное постукивание капель дождя на улице.
— Это последний наш разговор! — первым нарушил тишину Димо. — Хочу, чтобы ты правильно понял меня. Да, партии не нужны суетливые и тщеславные люди. Но, по-твоему, получается, будто мы тайком и не зная врага распалили огонь... Нет, если мы хотим бороться за идеалы партии и в то же время боимся идти на самопожертвование, то нас нельзя считать коммунистами.
— Димо, скажи мне: когда же наконец придет этот час?.. — спросил Михал и провел по лицу ладонью.
— Не вздыхай! От нас сейчас требуются не вздохи, а действия! Разве можно оставаться пассивными и прозябать в бездействии за спиной сражающихся большевиков?
— Может, ты и прав, но я повторяю: мы должны работать осторожнее и осмотрительнее, чтобы сохранить силы для последнего, решающего боя.