— Да. Хорошая бутылка. «Хванчкара», между прочим. Медсестру именно красное вино смутило. Там кровопотеря была никакая, а вот лужа вина приличная.
— Проводи меня к ней, — попросил Платонов и попытался встать, но Борисов придержал его.
— К ней сейчас нельзя, — тихо сказал он. — То есть — лично тебе нельзя.
— Это почему?
— А у неё сейчас муж.
Платонов хотел что-то сказать, возразить, разозлиться — но не смог. Он откинулся на стуле и прикоснулся затылком к холодному кафелю, прикрыв глаза.
— Вот так, значит… — усмехнулся он через несколько секунд. — Мы с ней в одну и ту же игру играли.
— То есть, для тебя это сюрприз? — спросил Борисов.
— Получается, что да, — развел руками Платонов, совершенно не замечая боли под гипсом.
— Она была некоторое время без сознания, мы взяли телефон, нашли там контакты «Мама» и «Муж». Решили, что среди ночи лучше мужу позвонить.
— Все правильно, — кивнул Платонов, находясь в какой-то прострации. — Конечно, мужу…
Он тяжело встал, молча направился к двери, потом повернулся и сказал Борисову:
— Ты не говори, что я приходил. Если спросит, конечно.
Тот согласно кивнул. Сопровождающий ждал на месте, во что-то играя в телефоне. Платонов окликнул его, снова приобнял за плечо, и они отправились покорять второй этаж. В палате он рухнул, как подкошенный, на свою постель, лицом в подушку, и хрипло закричал, прижимая ее к лицу здоровой рукой.
Только когда стало не хватать воздуха — крик оборвался. Он перевернулся на спину и пролежал так около часа, глядя в потолок остекленевшими сухими глазами. Когда сестра заглянула к нему перед отбоем, Платонов спал — поверх одеяла, в госпитальном костюме.
Инну выписали из госпиталя через два дня. Она ни разу не отправила ему сообщение, ни разу не позвонила. Платонов смотрел издалека на то, как незнакомый мужчина ведет ее под руку в сторону проходной. Она же, держась за него, не поднимала глаз, словно боялась среди людей увидеть и узнать кого-то, с кем не стоило встречаться.
В беседке было душно. Тонкой паутиной затянуло углы — и никакой ветерок не колыхал этих нитей. Платонов мог встать и пойти в свою палату, где был кондиционер, но не хотелось даже шевелиться. Он медленно втягивал этот противный жаркий воздух, чувствуя, как капли пота катятся по его лицу.
Сломанная рука временами давала о себе знать какими-то вспышками боли — короткими, как удары током. Сегодня он дважды принял кетонал — слишком уж разнылось предплечье. Но сам был виноват — нервничал и постоянно постукивал пальцами, то по столу на пищеблоке, то по лавочке, то сжимал и разжимал кулак. Он ничего не мог поделать с собой — курить он не курил, отжиматься или бить грушу до беспамятства не позволяло состояние здоровья. Вот и уходили все эмоции в сломанную руку, напоминали ему уколами боли о том, что произошло. Анальгетики Платонов принимал очень редко — потому что боль все-таки отвлекала его от мыслей, уводила в сторону, заставляла каким-то шестым чувством ощущать излом костей. В такие мгновенья он видел жизнь сквозь черно-белый фильтр рентгеновского снимка — на облака, на траву, на стены домов было наложено расплывчатое изображение осколков в правом предплечье.
Временами еще давало о себе знать и сотрясение — накатывало головокружение, пропадал фокус, но Платонов быстро выныривал из таких состояний. Надо было лишь найти опору и зафиксироваться на несколько секунд. Вестибулярный аппарат благодарно возвращал мир на место, зрение прояснялось. Нейрохирурги говорили особо за это не переживать. Он и не переживал…
Прооперировали его два дня назад. Наложили хитрые конструкции — несколько спиц, две пластины. Он, как исполнительный пациент, принимал какие-то таблетки, получал на ночь бестолковый укол промедола, ходил на физиопроцедуры. С ним здоровались, интересовались его состоянием; пару раз он зашел в свое отделение, взял несколько книг из шкафа — начальник похлопал его по плечу, предложил рюмку (Платонов отказался), сестры поохали, повздыхали, да и пошли по своим делам.
Он тогда увидел у стола на полу несколько плохо замытых капель крови, закрыл глаза, постоял так несколько секунд. Ему казалось, что он слышит голоса. Инна, Лена, Света… Дыхание в трубке телефона. Запах духов…
Открыл глаза и, шурша пакетом с книгами, направился на выход. На улице, возле двери, он столкнулся лицом к лицу с Лиходеевым.
— Мне сказали, что, возможно, вы будете здесь, — сказал он и протянул руку, но вспомнил про гипс и спохватился. — Извините.
— Очередной допрос? — поинтересовался Платонов. — У меня через пятнадцать минут физиолечение. Так что, либо укладываетесь в это время, либо всё потом.
— Никаких допросов более не будет, — ответил лейтенант. Переносить жару ему в форме было крайне тяжело, он постоянно ослаблял галстук и вытирал шею платком, а фуражку держал в руке. — Все гораздо проще. Я тут узнал, что дело, заведенное на вашу жену по факту избиения гражданки Богачевой Инны Александровны, закрыто. В связи с примирением сторон.
