— Административная часть уже сочиняет вам выговоры и протокол заседания комиссии. От вас подпись — в выговорах и в этом приказе, — сказал Лиходеев. — От командира — дата. Любая, какую он сочтет правильной. Вероятнее всего — день утверждения вашей страховки в Москве. И кстати, у меня все в порядке с пониманием причинно-следственных связей — но вы знаете, как армия избавляется от любых негативных упоминаний о ней. В любом контексте. И эта история не должна быть растиражирована. Ни в средствах массовой информации, ни как-то иначе. Сейчас, в самый первый день, всё еще можно сделать с наименьшими затратами.
Платонов понимающе кивнул.
— А Лариса? Что с ней? — внезапно спросил он у Лиходеева.
— Не моя компетенция, — ответил тот. — Инцидент между двумя гражданскими лицами, хоть и на территории воинской части — мне не особо интересен.
Он подвинул приказ и ручку ближе к кровати, встал, отошел и встал у окна. Платонов смотрел на лист и ощущал какую-то пустоту внутри. То, чего он всегда боялся, случилось — вся его тайная жизнь стала явной. И не просто явной — она принесла вместе с собой кровь и смерть. Платонов словно стоял посреди операционной под светом бестеневой лампы, и никуда нельзя было скрыться от пронзительного яркого света. Он внезапно понял, почему командир запретил общаться с ним другим врачам — после всего того, что случилось, он стал здесь чужеродным элементом. Его отстраняли от всех, как прокаженного, в приказном порядке.
Он понял, что этот лист и подпись на нем уже ничего не значат. Надо взять в онемевшие пальцы ручку и поставить свой кривой, но размашистый росчерк в углу. Попрощаться с армией, с госпиталем, с женой и начать жить. По-другому. Заново.
Он протянул руку в гипсе к столу, медленно подкатил ручку пальцами к себе, взял ее — она показалась очень тяжелой и ужасно неудобной, — поставил стержень туда, где должна была появиться подпись, несколько секунд помедлил и решительно расписался рядом со словом «Ознакомлен». Боль пронзила предплечье, он дернулся, отбросил ручку на пол, застонал. Лиходеев обернулся, подошел, поднял ручку с пола, посмотрел на результат, кивнул.
— Я больше не нужен? — спросил Платонов. — Этот ваш неофициальный допрос в духе «предложения, от которого невозможно отказаться» — закончен?
— Это моя работа, товарищ подполковник, — сухо ответил лейтенант.
— Нет, — постучал здоровой рукой по столу Платонов. — Уже нет. Уже подполковник медицинской службы запаса.
Он сделал акцент на последнем слове, пробуя его на вкус.
— Запаса, — повторил сам себе. — Честь имею.
Он встал с кровати. Его сильно качнуло, он ухватился за стул. Лиходеев хотел его поддержать, но Платонов не позволил.
— Не стоит этого делать, лейтенант. Я как-нибудь справлюсь. Слушайте, а мы с вами раньше нигде не встречались? Что-то знакомое, не могу вспомнить.
Лиходеев промолчал. Платонов постоял с опущенной головой, медленно и глубоко вдыхая воздух. Постепенно головокружение прекратилось, но ноги были слабыми — сделать первый шаг, отпустив спинку стула, было очень страшно.
— Если вы уходите — а вы уже уходите, — то позовите медсестру, — попросил Платонов. — У меня к ней дело. Неотложное.
— Извините, — Лиходеев взял в одну руку со стола подписанный приказ, в другую папку и вышел в коридор, оставив дверь открытой. Через несколько секунд в палате появилась медсестра.
— Наташа, найди мне солдата в сопровождение. Я в реанимацию сбегаю.
— Начальник сказал вас никуда не пускать, — категорически отмела этот план медсестра. — У вас постельный режим еще на сутки минимум. Вы себя в зеркало видели, Виктор Сергеевич?
— Ну ты же понимаешь, я все равно уйду, — Платонов улыбнулся. — Это вопрос времени. И лучше мне быть с кем-то, чем свалиться на лестнице и сломать что-то еще.
Наташа надула губы; было видно, как внутри нее идет борьба исполнительной медсестры с просто красивой девушкой. В конце концов она махнула рукой, выглянула в коридор и позвала кого-то. Пришел прихрамывающий мальчишка, выслушал просьбу, охотно кивнул.
Платонов оперся на его плечо; они вышли в коридор и по боковой лестнице стали медленно спускаться на первый этаж, где была расположена реанимация. Первые шаги дались тяжело, но потом они вдвоем набрали неплохую скорость и прошли два пролета, практически не останавливаясь.
— Подождешь здесь, — Платонов махнул рукой в сторону подоконника. — Извини, кроме вида из окна, ничем отблагодарить не могу. Я скоро.
Он постучал в стеклянную дверь. Ему открыли, не глядя. Платонов вошел, держась за стену, увидел в дальнем конце коридора начальника реанимации, махнул ему и сел на первый же стул.
Борисов подошел, сел рядом.
— Как она? — без предисловий спросил Платонов.
— Да нормально там все. Я ее хоть сейчас могу домой выписать. Таблеточки попьет, перевязки три раза сделает, и все, здоровый человек. Считай, обошлось, не каждому так везет, когда его бутылкой по голове бьют.
— Бутылкой? — удивленно спросил Платонов.
