— Это просто, — сказал Виктор. — Курсанты Академии носят разную форму по родам войск. А с некоторых пор и девочек набирать стали.
— Ну вот, — расстроилась Мирошкина, — никакой интриги.
«Какая интрига, вопросу уже несколько лет, я здесь за полгода его раз десять слышал», — подумал Платонов. Глупая Мирошкина, которая порой, стоя в операционной за спинами ассистентов, несла такую чушь, что хотелось ее придушить, заставила его вспомнить о Мазур. Перед отъездом, сдав дела и должность, он все-таки зашел в кардиологическое отделение. Не мог не зайти.
Наташа Гвоздева, пожелав ему счастливого пути, дипломатично вышла из ординаторской. Мазур подняла взгляд от историй болезни, которых, как обычно, на столе было столько, что казалось странным, почему они не падают на пол. Взгляд этот был крайне красноречив.
— Не знаю, как ты это все провернул, но рада, честно, — сказала Елена с лицом и интонацией, никоим образом не выражающими радость. — Вернешься?
— Возможно, — ответил Платонов.
— А я замуж выхожу, представляешь? — криво улыбнувшись, сказала Мазур. — Был тут один, еще до тебя, всё пороги обивал, цветы дарил, в вечной любви клялся. Ну я взяла и поверила ему. Заявление еще не подали, но за ним дело не станет.
— Желаю сурового офицерского счастья, — улыбнулся Платонов, сам не понимая цели своего визита. Вроде и не любил он Елену никогда, как ему казалось, а вот поди ж ты, резануло где-то внутри, в области сердца. Пусть и на пару секунд, но резануло.
— А я тебе желаю, Платонов, бабу там найти, — закрыла Мазур историю болезни, отодвинулась в кресле и посмотрела на Виктора снизу вверх. — Такую бабу, чтоб за нее и в огонь, и в воду… Ну, и чтоб она за тебя тоже. Найдешь — может, и возвращаться не захочешь. Подумай. Там кафедра, наука, жизнь кипит. В Питере был раньше?
— Да, доводилось, — подтвердил Платонов.
— Ну вот. Зацепись там. Я верю, у тебя получится. А сейчас, извини, работы много. Сегодня же среда, а мне надо до шестнадцати ноль ноль пару свидетельств о болезни до ума довести.
Она взяла ручку и продолжила писать с того места, где остановилась с приходом Платонова. Виктор постоял еще несколько секунд, глядя на нее, а потом развернулся и тихо вышел в коридор. Мосты были сожжены…
Тем временем Тынянкин вернулся с обеда и завел речь о диагностике инфекционного раневого процесса. Но все знали, что его лекции хороши не столько самим материалом, сколько историческими или философскими вставками. Вот и на тот раз Николай Александрович недолго уходил в дебри диагностики и переключился на своего любимого конька — историю медицины.
— Раньше с диагностикой было так, как сейчас с этим вашим ужасным «Домом два». Если бы тогда существовало телевидение, то все рейтинги были бы у шоу «Боткин и диагнозы». За его работой следил весь Санкт-Петербург — через желтую прессу. Следили за каждым проконсультированным больным. А он ставит диагноз — и не ошибается. Ставит — и не ошибается. Его гонорары за визит к пациенту на вершине славы доходили до трех с половиной тысяч рублей. Весь город читает хронику, затаив дыхание… Представляете, что у него в душе творилось? Наконец, однажды газеты выходят с ликующими заголовками: «Боткин ошибся!» Возможно, не дословно сейчас цитирую, но суть именно такая. Увидел он холеру там, где ее не было…
— С кем не бывает, — подняв брови, сказала Мирошкина.
— Это мы с вами к такому повороту событий готовы, милейшая, — указал Тынянкин на нее пальцем. — Мы — да. А он нет. Мы понимаем, что сомневаться — это нормально. Он… Черт его знает, что он думал на эту тему. Но годы спустя его жена, а к тому времени уже вдова, Екатерина Алексеевна, поставила ему памятник. Тот самый памятник, что у нас перед входом в корпус стоит. Знаете, в чем его особенность?
Он обвел всех взглядом, выжидая несколько секунд, потом ответил на свой вопрос сам:
— Боткин на нем стоит лицом к Академии. И спиной к городу.
— Логично, — сказал Малышев. — Все горазды за гениями ошибки искать. А гении из-за этого в себя уходят, работу бросают. Спиваются даже. Вон Пирогов — в пятьдесят лет бросил хирургию.
— Ну, слава богу, Пирогов с Боткиным не спились, — покачал головой Николай Александрович. — Хотя тема алкоголя в медицине всплывает порой с неожиданной стороны. Помню, как-то много лет назад была кафедральная конференция, где обсуждали, можно ли пациентам давать алкоголь. И выступил патофизиолог Шрайбер, который объяснил, что ему стыдно за своих коллег, если те не понимают, что расщепление алкоголя требует больших затрат кислорода, а шоковый пациент у нас и так в гипоксии. Казалось бы, все предельно просто. Но после него на трибуну поднялся завкафедрой генерал Беркутов и с красивым вологодским акцентом сказал: «Шрайберу — ему что, ему крепче кофе ничего пить не доводилось. А я точно знаю — водка при шоке помогает!» Как вы думаете, за чью точку зрения проголосовали после докладов?
Тынянкин вздохнул, потом добавил:
— Господи, через каких только дураков не пробивалась в этом мире научная мысль… Но хватит отступлений, у нас еще столько материала не охвачено.
