— Ну, вообще-то, сломанная челюсть — это личное дело моего совершеннолетнего сына. Он сам вправе решать, как поступить. И если уж он решил наказать обидчика…
Сильченко тронул его за рукав, привлекая внимание, потом наклонился и что-то долго шептал на ухо. Зубарев заинтересованно ждал, чем же все кончится.
— Я согласен, — выслушав Сильченко, сказал Герман Владимирович. — Только не думайте, что вы меня запугали. Я исключительно из человеколюбия. Все-таки человек руку потерял из-за своей глупости и самонадеянности. И я хочу вам напомнить о договоренности между вами, мной и главным хирургом округа…
— Я прекрасно все помню, — ответил Зубарев. — А также хорошо себе представляю, какой пиар-ход вы сможете сделать, используя эту ситуацию. Завтра ваш сын идет к следователю и пишет это ходатайство. Я знаю, что заседание все равно будет, потому что следователям для галочки надо передавать дело в суд. Но главное, чтобы это ходатайство было. И тогда прямо на суде будет принято решение о закрытии дела. Со своей стороны, мы с капитаном Платоновым гарантируем, что передадим вам все объяснительные и заявления для уничтожения. Видеофайл на ваших глазах сотрем с телефона. По рукам?
Липатов встал, поправил пиджак и брюки, подошел к Зубареву и, не подавая руки, тихо сказал:
— Я такое не забываю.
— Я тоже, уважаемый, — ледяным голосом ответил полковник. — И это я еще даже не старался.
Липатов и Сильченко вышли в приемную, на ходу о чем-то советуясь. Зубарев прикрыл дверь, повернулся к Платонову и спросил:
— Теперь коньяк будешь?
— Буду, — кивнул Виктор.
Командир достал — на этот раз из стола — ту же самую бутылку, налил. Виктор медленно выдохнул и выпил, чувствуя на языке, а потом и в груди растворяющееся терпкое тепло.
— Божественно, — прищурившись, сказал Зубарев. — А сейчас я тебе кое-что скажу, а ты меня внимательно выслушаешь.
Платонов поставил бокал на стол и посмотрел на командира.
— Ты никогда и никому… Повторяю — никогда и никому не расскажешь того, что было сейчас в этом кабинете. Никому. Даже самим Терентьевым — ни сыну, ни отцу. Добавил ты мне с его аневризмой головной боли, капитан, ох, добавил. Но с другой стороны, а нахрена вообще мы здесь тогда?
— Слушаюсь, товарищ полковник, — ответил Виктор. — Разрешите идти?
— Никак нет, не разрешаю. Есть еще одно дело.
Он показал Платонову на свое кресло.
— Садись.
— В смысле?
— Я приказываю, — подтолкнул Зубарев Виктора. — Не бойся, ненадолго. Бери ручку, листок бумаги и пиши.
Платонов аккуратно опустился в мягкое кожаное кресло, протянул руку к органайзеру, взял дорогущую по ощущениям шариковую ручку, клацнул кнопкой и огляделся в поисках бумаги.
— В принтере за спиной возьми… Вот, хорошо… Приготовился? Пиши. В правом верхнем углу. С большой буквы. «Начальнику Военно-медицинской Академии имени Эс Эм Кирова генерал-лейтенанту медицинской службы Гайдару Борису Всеволодовичу…»
Платонов машинально написал пару слов, а потом поднял глаза на командира.
— Пиши-пиши, капитан, — прищурясь, усмехнулся Зубарев. — Они же тебя теперь сожрут, эти окружные крысы. Я же, в общем-то, с заявлением в прокуратуру тебя под танк бросил. Но вот видишь, сразу исправляю ситуацию, высылаю, как декабриста, отсюда куда подальше. Давай пиши — «Прошу зачислить меня в ординатуру…» На что ты там хотел поступить?
— На гнойную хирургию или ожоги.
— Вот и пиши «…на кафедру термических поражений», ну и дальше там, как у тебя в рапорте было.
Зубарев налил себе еще, выпил. Платонов тем временем закончил. Командир взял рапорт, перечитал, забрал у Виктора ручку и написал ниже: «Ходатайствую по существу данного рапорта. Полковник м\с О. Зубарев», после чего поставил витиеватую двухэтажную подпись.
— Давай, дерзай, — Платонов видел, что командир немного захмелел. — Может, еще вернешься когда. А теперь вставай с кресла, а то привыкнешь.
Виктор поднялся, уступил место Зубареву. Он держал в руках рапорт, подписанный командиром, и не верил своим глазам. В приемной остановился посреди комнаты, еще раз перечитал сам рапорт и резолюцию на нем. Потом вспомнил, как стоял утром перед командирским столом и просил справедливости.
«А она есть вообще — эта самая справедливость?», — спросил тогда Зубарев.
— Судя по всему, да, — ответил Платонов и вышел на улицу.
— …В период становления теории о травматической болезни в Академии было две операционных — одна над другой. Сообщались они между собой голосовой связью, — доцент Тынянкин ходил между столами и вроде бы ни к кому конкретно не обращался, но каждый курсант был уверен, что рассказывают именно ему. — При поступлении тяжелого пациента с сочетанной травмой и травматическим шоком в верхней операционной им занимались по стандартной, имеющейся на тот момент схеме. В нижней — давался наркоз животному, ему наносились аналогичные повреждения и применялись экспериментальные методы лечения. Это давало возможность молодым и пытливым умам ученых сравнивать результаты, которые в итоге вылились в создание этой самой теории.
— Вот суки, — шепнул сзади капитан Малышев. — Собак, небось, мучали.
