Но он этого уже не видел. Он спал в счастливом и спасительном одиночестве на своем любимом диване, где только и мог быть самим собой. Во сне приходил Андрей и спрашивал: «Сколько их у тебя сейчас?», а потом, не дождавшись ответа, добавлял: «Ну и зачем тебе столько?..»
Ночью его никуда не вызывали.
— Я не могу сейчас говорить, — сказал Платонов в телефон и нажал отбой, понимая, что из этого не выйдет ничего хорошего. Но он действительно не мог — на кушетке рядом с его столом сидела мать одного из пациентов и пытала хирурга около получаса. — Извините… Повторю — ваш сын не первый и не последний. Так было, есть и так будет, пока существует армия и не готовые к ней пацаны…
— Что ему теперь… Его посадят? — мамаша всхлипнула и вытерла слезы рукавом, забыв, что в другой руке у нее платок.
— Я не знаю, — пожал плечами Виктор. — В военное время все было бы несколько иначе, а сейчас…
Телефон зазвонил снова. Очень хотелось выключить его совсем, но он знал, что это — не выход. Сбросив звонок, глухо откашлялся и продолжил:
— Не все так просто — он же не только членовредительством занимался, он к этому пришел, так сказать, в силу необходимости. Он совершил преступление и пытался уйти от ответственности. Так что тут где-то между дисбатом и тюрьмой.
Она зарыдала в голос. Платонов встал, налил стакан теплой воды из чайника, протянул ей. Ситуация для матери была, мягко говоря, без особых перспектив. Сынок, будучи программистом-самоучкой, быстро втерся в доверие к начальству, починил пару компов, напечатал несколько приказов, после чего сумел прослыть просто незаменимым для ленивых штабных офицеров. Его взяли в штаб — условно говоря, писарем. Он там как сыр в масле катался, отчеты составлял, документацию печатал — и все это, сидя в командирском кабинете. Виктор был уверен, что временами тот от наглости и ноги на стол закидывал, и коньячком из шкафа баловался, и селфи делал на фоне знамени части — для таких же, как он, балбесов.
Почему от наглости? Да потому что в итоге сумел он сделать ключ от командирского сейфа и добрался до проездных документов. Как он с ними мутил, понять было сложно — но несколько десятков дембелей домой вовремя уехать не смогли, а офицер, который по ним билеты на вокзале брал, в комендатуру загремел; Платонову рассказал об этом следователь, что за парнем в госпиталь приезжал.
Писарь, не будь дураком, когда запахло жареным, взял шприц, набрал в него бензин и уколол себе в голень — в лучших тюремных традициях. Спустя несколько часов уже был в госпитале с сильными болями в ноге. Виктор его принял, осмотрел, пропунктировал и даже из точки укола почувствовал запах. Спросил — тот не признался. Прооперировал — после разреза вонь стала на порядок больше.
Что ж, в армии все регламентировано. Доктор написал рапорт, потребовал объяснительную — там все было по тексту как обычно, что-то вроде «это не я, само ветром надуло». А дальше по цепочке документы ушли в ФСБ, и через два дня следователь забрал неудавшегося хитреца прямо из перевязочной, надев на него наручники и не особо обращая внимания на хромоту.
Мамаша примчалась за четыре тысячи километров через сутки. Сначала, как положено, отправилась к командиру госпиталя с претензиями, потом в отделение. «Засужу, сволочи, сына убиваете, он ни в чем не виноват, оклеветали дитятку», — опять-таки ничего нового Платонов не услышал. Пришлось повторять все еще раз — до этого излагал следователю на бумаге.
— На коже правой голени у него был обнаружен след от свежего укола… На разрезе отчетливый запах из раны… Признаки химического повреждения тканей… — подбирал он слова попонятнее. — Все, кто в операционной был, подтвердили. Да вы что, думаете, я ему сам в ногу бензин плеснул, что ли?!…
Мать то затихала и слушала, то плакала. И с одной стороны, Виктор понимал ее прекрасно — никто от своих детей таких выкрутасов не ждет. Но, с другой стороны, тут не спорить надо с врачом, а что-то предпринимать. Адвокат какой-никакой, например. Ну или попытаться возместить ущерб от проданных налево проездных. Но просто сидеть на кушетке в кабинете хирурга, лить слезы и обвинять всех вокруг — бестолковое занятие.
Опустошив стакан воды, она стала поспокойнее. Платонов рассказал ей, как найти военно-следственный комитет и к кому там можно обратиться. Сам он вспоминал эти мрачные коридоры с обшарпанными стенами не то, чтобы с содроганием, но без особой радости. Время от времени каждый второй врач оказывался там на допросе в качестве свидетеля — пояснения по жалобам пациентов и их близких ему приходилось давать время от времени. Суровые и одновременно безразличные лица следователей, изучавших твои записи в историях болезни, оптимизма в жизни не добавляли.
Вздохнув, она встала, машинально поправила на кушетке армейскую бело-синюю простыню и молча вышла, не попрощавшись и не поблагодарив. Виктор пожал плечами, взял в руку телефон — и в эту же секунду прилетела смс.
