Сам Жданов относился к своему прозвищу вполне терпимо — ничего обидного он в нем не видел. Быть Ждуном оказалось просто — позвали, подошел. Спросили — ответил, показали, что делать — сделал. Был он покладистым, уступчивым, спорить не умел, защитить себя не старался. Про то, что у него есть имя, он и не вспоминал.
А кто везет, на том и едут.
Все, что он сумел сделать для себя лично — это пробиться на пищеблок. Блатная должность внезапно освободилась (у одного баландёра, как они называли себя, случился аппендицит, и его перевели в другое отделение). Ждун быстро метнулся к начальнику — тот в легком пьяном угаре махнул рукой, и назначение состоялось.
К этому времени Жданов почти не хромал, таскать ведра с борщом с кухни было не в тягость, и жизнь, казалось, стала налаживаться. Официантки подкармливали их с напарником тем, что не влезало в сумки перед уходом домой; на построение можно было не выходить, потому что накрыто должно быть вовремя. Да и кухня всего в ста метрах от отделения, прогулка туда и обратно была только в удовольствие.
На крыльце перед раздаткой всегда собиралось два десятка официанток и баландёры. Женщины перемывали кости начальству, мужьям и президенту, солдаты сидели на ступеньках, курили, сплевывая себе под ноги, и молчали каждый о своем. Хотелось домой, к маме, к друзьям, к девчонкам.
Маме он звонил каждый день — она так требовала, а он и не сопротивлялся. Купленная специально для армии «Нокиа» исправно держала заряд, а у военной полиции руки были коротки забирать у солдат телефоны, несмотря на имеющийся приказ командующего округом. Желание оставить солдат без связи было для начальства естественным — но генерал-лейтенант не мог придумать, как обойти тот факт, что изъятие у человека его собственности будет где-то недалеко от уголовки. Поэтому приказ зачитывали в отделении раз в неделю для вновь поступивших — кто хотел, отдавал телефон добровольно. Ждун знал, что это незаконно — и, несмотря на всю мягкотелость, остался принципиальным.
Все, что произошло с ним за день, мама внимательно выслушивала, задавала какие-то вопросы, спрашивала про ногу. А Ждун уже и забывать стал, что ссадина у него на ноге воспалилась не просто так, а потому что он всю дорогу в поезде по совету соседа по вагону втирал в нее слюну и грязь. Уж очень хотелось сразу в лазарет, а если повезет, то и в госпиталь. И чтоб надолго… Сопровождающий их фельдшер обновлял ему повязку каждый день — и постоянно удивлялся, что становится только хуже. А Жданов смотрел на расплывающееся пятно покраснения и боли — и вообще ничего не боялся, брал после перевязки кусок обшивки, оторванный в тамбуре с пола, плевал на него и аккуратно просовывал под бинт, чтобы смачный плевок достиг цели.
В госпитале, конечно, с такой проблемой справились быстро, не особо вдаваясь в подробности, откуда что взялось. На перевязке доктор промокнул салфеткой рану, зачем-то понюхал ее и со словами «Ну все понятно… еще один изобретательный…» сказал медсестре, что делать дальше. Пара капельниц, антибиотик; бинты, желтоватые от спирта с фурацилином — и к третьему дню он почти не хромал. Ну, и был не просто рядовым Ждановым, а Ждуном из второй палаты.
Маме, естественно, он про это не сказал. Она была рада слышать его голос каждый день; рада, что он пристроился на пищеблок; рада, что выздоравливает. Мамы — они такие. Им мало надо для счастья…
Не сказал он и о другом. О том, как ночью на восьмой день его пребывания в госпитале три человека из его палаты, пользуясь случаем, забрались в операционную и утащили оттуда много всего, спустив на простыне в окно — инструменты в биксах, спирт в бутылях, даже настенные часы. Ждун видел это, потому что в очередной раз обожрался на пищеблоке после ужина и встал в туалет почти сразу после отбоя. Примерно минут за тридцать до этого привезли солдата с флегмоной — сестра была занята вместе с дежурным хирургом, они быстро прооперировали его, выкатили в интенсивку, а дверь в оперблок осталась открытой.
Выйдя из туалета, он столкнулся практически нос к носу со всеми троими — тихими шагами из ярко освещенной операционной в полумрак коридора выскользнул Сергачёв, а следом за ним два его приятеля. Сержант зыркнул на него уничтожающим взглядом, но времени на разговоры не было, они быстро вбежали в палату и рухнули в свои скрипящие койки. Жданов на несколько секунд оторопел, потом посмотрел по сторонам — из палаты интенсивной терапии, где дежурная медсестра работала с поступившим пациентом, никто не выглянул — и тоже вошел внутрь.
Сел на кровать, медленно снял штаны и услышал откуда-то из темноты свистящий змеиный шепот Сергачёва:
— Только вякни, сука…
На тот момент Жданов, конечно, не знал, ради чего эти трое были в операционной — узнал только через час, когда дежурная сестра закончила со всеми своими делами и отправилась обрабатывать инструменты. Она заметила пропажу, разбудила и построила всех и вызвала дежурного по части.
