Тридцать с лишним человек стояли в коридоре в трусах и майках, щурились от яркого света, зевали, ежились. Кто-то оперся о стену, кто-то присел на корточки — дежурный майор временами покрикивал на таких особо смелых, они вставали, но, стоило ему отвернуться, садились снова.
Жданов стоял примерно посредине шеренги, Сергачев через несколько человек от него перешептывался с теми, с кем его застукал Ждун. Вся эта картина с полуголыми пацанами напоминала полуночный урок физкультуры — за исключением того, что вдоль строя ходили дежурный офицер с медсестрой и пытались при помощи мата и угроз добиться правды.
Естественно, никто ничего не видел. Все заснули, едва коснувшись головой подушки, и проснулись, когда в палате включили свет и позвали строиться.
Дежурный офицер позвонил начальнику отделения, поставил в известность. Судя по ответам, тот приезжать среди ночи по такому поводу не собирался. Спустя несколько секунд он перезвонил дежурной сестре, дал какие-то указания — и всех разогнали по палатам.
— Двери не закрываем в палаты, — крикнула она всем в спины. — Поссать до утра терпим — или в карман соседу. Никто никуда не выходит. Телефоны мне на стол сложили быстро! А то завтра в рапорте напишу, кому тут средства связи понадобились после грабежа!
Стол перед ней постепенно заполнился тремя десятками телефонов.
— Все их выключили? Мне смски от ваших мамаш не нужны!
Все тридцать хозяев телефонов вернулись к столу и выключили их.
— Всё, отбой!
Со своей кровати в свете, падающем из коридора, Жданову было видно, как трое грабителей сидят рядом на кроватях и о чем-то тихо разговаривают, изредка бросая взгляды в его сторону. От этих взглядов было неуютно и хотелось спрятаться под одеяло с головой.
Сдавать он никого не собирался. По крайней мере, прямо сейчас. Но странное ощущение сидело у него в голове. Он знал по рассказам, что их всех троих лечили в этой самой операционной — у Сергачева, например, была какая-то гнойная болячка на шее, и начальник возился с ним почти полчаса; у его друзей были забинтованы пальцы на руках. И они залезли к тем, кто помог им выздороветь. Это как, будучи в гостях, стырить у хозяина ложки — тебя пустили дождь переждать, а ты «отблагодарил».
От осознания того, что эти трое ограбили врачей, на душе было очень мерзко. А от того, что он это знает и не может сказать из-за придуманного кодекса чести, из-за того, что своих не сдают, из-за того, что страшно…
Наутро их всех по одному допрашивали на пищеблоке. Два офицера ФСБ, вызванные начальником отделения, сидели за столами в разных углах, чтобы не слышно было, кто и о чем говорит, и задавали металлическим голосом штампованные вопросы. Когда позвали Жданова, он отставил в сторону поднос с грязной посудой после завтрака и подошел к офицеру в дальнем углу столовой, вытирая руки о фартук.
Капитан посмотрел на него то ли презрительно, то ли жалостливо и глазами показал на стул. Жданов присел на краешек так, будто собирался в любую секунду рвануть в дверь пищеблока.
— Видел или слышал что-нибудь? — после обязательной паспортной части спросил дознаватель, подперев голову рукой.
— Нет, — покачал головой Жданов. — Спал после отбоя и до построения. Тут работы много, устаешь за день.
— А есть у вас неформальные, так сказать, лидеры в отделении? Ну, кто у вас за старшину?
— Сержант Сергачев, — ответил Жданов, подумав несколько секунд и решив, что ничего страшного в этих словах нет. — Ему домой через два месяца… Ну и звание…
— А сам ты давно тут?
— Сегодня девятый день.
— Диагноз?
— Инфициир.. Инфицированная рана правой стопы, — запнулся на непривычном слове Жданов. — Короче, ногу натер в поезде.
— Ты себя-то слышишь? — капитан пристально посмотрел в глаза. — Ногу в поезде натер. Ты его толкал, что ли?
— Никак нет.
— И откуда вас таких… — он открыл военный билет. — Из Саратовской области… Значит, запомни, рядовой Алексей Жданов. Если ты сейчас покрываешь кого-то — у тебя будут большие проблемы. Если ты боишься — поверь, никто не узнает, что ты сдал. И в часть ты свою не вернешься, если показания дашь, так что угрозы типа «Мы знаем, где ты служишь, сообщим, и тебя там примут» не прокатят.
— Я не боюсь. Я не видел ничего. Честно.
— Дурак ты, Жданов, — грустно сказал капитан. — Я таких, как ты, десятый год допрашиваю. И я знаю — ты видел. Или слышал. Не хочется думать, но, возможно, что и участвовал.
Он обвел цифру возле фамилии Жданова в списке пациентов в кружочек, дал тому подписать протокол и махнул рукой — иди, мол. И, когда тот встал и сделал пару шагов от стола, окликнул его громко и сказал:
— Ну ты подумай, Саратов. Подумай.
И подмигнул.
Жданов вдруг понял, что в полной тишине столовки на него смотрят несколько пар глаз. Он быстро пересек пищеблок и зашел в мойку. Звуки голосов за спиной возобновились. Алексей открыл кран и долго неподвижно смотрел на струю воды, бьющую в большую кастрюлю…
Ближе к вечеру, когда все уходили с ужина, а Жданов протирал скатерти на столах, Сергачев подошел к нему вплотную, наклонился немного (он был заметно выше) и спросил:
