— Слышь, Ждун, а о чем тебе следак подумать предлагал?
Он прижал руку Алексея с тряпкой к скатерти и посмотрел в глаза:
— Ты не юли, брателло. А то мало ли чего бывает в армии… Случаи всякие несчастные…
Жданов постарался освободиться, но у него не получилось.
— Да ни о чем таком… — тихо ответил он, стараясь не смотреть в глаза сержанту. — Он всех пытал, кто да что…
— Но подумать только тебе предложил.
«Сука», — вспомнил Жданов добрым словом капитана.
— Дисбатом угрожал, — ляпнул первое, что пришло в голову, Ждун. — Типа, если знаешь что, подумай. Я ничего не сказал, честно.
Сергачев прищурился, словно пытаясь разглядеть что-то в глазах Жданова, потом резко отпустил руку.
— Хрен с тобой, — процедил он сквозь зубы. — Молчи и дальше. В тряпочку. Вот в эту.
Он двумя пальцами брезгливо взял тряпку из руки Ждуна и бросил ему лицо. Тот не попытался увернуться. Дождавшись, когда шаги сержанта стихнут за спиной, он поднял тряпку с пола и опустился на стул — ноги отказывались его держать. Было страшно; хотелось набрать мамин номер и все ей рассказать. Поделиться. Мама бы придумала.
Мама бы…
Жданов оглядел пустой пищеблок, махнул рукой официантке, расставляющей посуду в шкафах, и вышел на лестницу. На площадке было две двери — в отделение и в ординаторскую. Обе были открыты.
«Наверное, кто-то дежурит, — решил Ждун. — Или сестры телевизор смотрят».
Он сделал пару шагов к двери в отделение, но внезапно услышал из ординаторской женский смех и стук каблуков по полу.
Жданов замер на пару секунд, а потом подошел к двери, встал так, чтобы его не было видно ни из отделения, ни из кабинета врача, и прислушался.
Через три минуты он точно знал, что ему надо сделать, чтобы решить проблему с Сергачевым и его друзьями. Да и со всей этой гребаной армией.
Маме звонить он больше не хотел.
Его позвали в отделение, когда он достал из холодильника шампанское и завернул его в полотенце, чтобы запотевшее стекло не выскальзывало из рук.
— Виктор Сергеевич, — вошла в коридор без стука Наталья, увидела в руках доктора бутылку, виновато развела руками, но успела бросить взгляд в сторону неплотно прикрытой двери в ординаторскую. — Ой. Извините. Там просто…
— Что? — Платонов тоже оглянулся на кабинет. От самого края дверного проема было видно, что на диване кто-то сидит, и у этого «кого-то» — ноги в сетчатых колготках и туфлях на шпильке.
— Послеоперационный жалуется. Болит у него. Промедол сделала — все равно болит. Посмотрите.
Наталья говорила все это, а сама потихоньку продвигалась вперед, чтобы увидеть чуть больше. Виктор заметил ее хитрый маневр и сделал решительный шаг в ее сторону. Наталье пришлось выйти за дверь на лестничную площадку.
— Я посмотрю, — кивнул Платонов. — Через три минуты. Вот все брошу — и посмотрю.
Он демонстративно протер бутылку шампанского и добавил:
— Мне же заняться нечем. Совсем.
Наталья посмотрела куда-то в пол и молча ретировалась в отделение. Виктор вернулся и закрыл за собой дверь предусмотрительно вставленным в замок ключом, которым он почему-то не воспользовался пять минут назад. «Будь внимательнее, — сказал он самому себе. — Двери для того и придумали». Он знал, что Наталья сейчас не станет звонить его жене, но то, что они будут судачить между собой в сестринской, оптимизма не добавляло. Потом он вспомнил, что проводит подобным образом время на дежурствах около четырех лет, усмехнулся и сказал вслух:
— Господи, да от кого я пытаюсь спрятаться?
Он вошел в ординаторскую, притворив, пусть и не очень плотно, внутреннюю дверь, поставил бутылку на стол и услышал за спиной голос:
— Ты опять не убрал этот ужас.
«Да, черт побери, не убрал. Потому что забыл, кто из вас его боится».
Платонов обернулся на голос и удивился той метаморфозе, что произошла буквально за минуту. Светлана распустила волосы, откровенно расстегнула блузку, села полубоком, подогнула, не снимая туфель, ноги под себя и проследила за тем, чтобы в разрез юбки попало как можно больше резинки на чулках. В руках она держала пустой высокий стакан с нарисованной на нем вишенкой.
— Фужеры ты так и не купил, — укоризненно покачала она головой. — Ох уж эти офицеры…
— Да откуда здесь фужеры, Света, — раздраженно ответил Виктор. — Тут только водку и пьют.
— Я пью шампанское. Я пью вино. Мог бы и озаботиться, Витя.
— Ты сейчас серьезно? — нахмурился Платонов.
— Как никогда. Плакатики-то снимай, — указала Света на стену. — Только шампанское сначала плесни.
Пришлось открыть бутылку, налить пенящийся напиток в стакан с вишенкой и полезть на кушетку.
На стене висели несколько плакатов, иллюстрирующих его научную работу, которой он продолжительное время гордился. Большие цветные фотографии, сделанные в операционной и перевязочной — лампасные разрезы, руки в перчатках, раздвигающие крючками раны, окровавленные инструменты. Богатейший опыт лечения анаэробной флегмоны в условиях базового госпиталя. Виктор помнил этого солдата, помнил его маму. Помнил, как этого пацана, счастливого до невозможности, отправляли в округ на протезирование. Без ноги в восемнадцать лет.
