— Не знаю. Мне вот привезли — будь любезен, лечи. Ты смотреть-то его будешь?
— Буду, конечно, — Платонов встал, надел маску, бахилы и вошел в зал. Тот же запах, что был в машине, наполнил и реанимацию.
На белоснежных, но местами испачканных копотью простынях лежал совершенно голый человек. Его грудь и лицо были ровного светло-коричневого цвета, напоминая кожу дубленки. Руки обуглены до черноты, пальцы сжаты в кулаки; даже стоя в дверях, Виктор видел вскрывшиеся суставы пальцев. Еще через несколько секунд он определил, что у майора вывихнуто плечо, и откуда-то потихоньку натекает лужица крови — похоже, на ногах были какие-то раны. Подойдя ближе, он машинально отметил сильную одышку, прикоснулся пальцем к груди…
— Надо делать разрезы, дышать он не сможет даже на аппарате, — сказал Платонов. — Звоните в неотложку, пусть сестра подойдет. Скажите — ожоговые раны обработать…
Дыхание раненого было свистящим.
— Внутри тоже все сгорело, — покачал Виктор головой. — А Борисов не так уж неправ…
Вернувшись в кабинет начальника, он вновь сел на диван, закинул ногу на ногу и спросил:
— Руки сгорели, грудь тоже. Лицо — не восстановить. Легкие — скорее, всего, бульон. Наваристый… Как его лечить? Ладно, сейчас сделаю послабляющие разрезы, задышит лучше. Ты в него трубу засунешь…
— Даю ему сутки, — прокомментировал ход мыслей хирурга Борисов. — Шок — три. Процент поражения — свыше шестидесяти. Основные ожоги -…
— … Третьей бэ степени; есть, правда, кое-где четвертой, — закончил Виктор. — У нас таких было мало. Помнишь, прапорщик, которого вольтовой дугой долбануло в локаторной чаше? Тот трое суток протянул, причем в полном сознании.
— А на четвертые… — Борисов развел руками.
— И у него не было ожога дыхательных путей. В принципе, с твоим прогнозом согласен. А кто его привез? С кем поговорить о случившемся? Сейчас ведь нагрянут и из части, и из прокуратуры, и из округа. Мне надо будет всем отвечать.
— Я — не в курсе, –- открестился Борисов. — Мое дело — сам знаешь, какое…
Платонов кивнул.
— Виктор Сергеевич! — позвали из зала через несколько минут. — Сестра готова. Вас ждут.
Он вернулся к кровати, надел протянутые перчатки, протер их спиртом
— Скальпель, — сказал, не оборачиваясь. В руку вложили лезвие. Он наклонился к майору, кинул взгляд на системы для переливания, через которые в вены ног капала плазма, спросил: «Обезболили?» и, получив положительный ответ, приложил скальпель к обожженной груди.
Ему показалось, что он режет старый футбольный мяч.
С жарой бороться было нечем — японский кондиционер, врезанный в оконную раму кустарным способом, умудрялся сжигать один трансформатор за другим, за что был предан анафеме еще в прошлом году. Вентилятор уныло гонял теплый воздух по ординаторской, временами потрескивая от прикосновений к помятой защитной решетке, но это лишь напоминало ветер в пустыне.
Платонов сидел в одних зеленых операционных штанах, сбросив верх от костюма на спинку стула; это не спасало, капельки пота периодически сбегали по шее и груди, он вытирал их ненужной уже маской, что держал в левой руке; в правой была ручка, ей Платонов медленно записывал в историю болезни, взятую к себе из реанимации, результаты сегодняшней перевязки Никитина, временами прищуриваясь и вспоминая состояние ран.
Было около часа ночи. Очередное дежурство, шестое; последнее в июле. Он любил, когда их много — четыре или больше. Месяц, в котором их было три, он считал неудачным; месяц с одним или двумя дежурствами он просто вычеркивал из жизни.
«…На передне-внутренних и задних поверхностях обоих бедер определяются участки глубокого ожога мертвенно-бледной окраски, без волосяного покрова и с отрицательной спиртовой пробой…», — написал он, тихо проговаривая каждое слово. На последних буквах чернильная ручка отказалась написать черточку в букве «й». Платонов встряхнул ее, как термометр, постучал аккуратно кончиком пера о перекидной календарь, попробовал — ничего.
— Час назад только заправил, — покачал он головой, открыл ящик стола и достал футляр от ручки. Лист бумаги из принтера он положил перед собой, открыл футляр — там лежал инсулиновый шприц с испачканным чернилами павильоном. Флакон с «Паркером», наполовину пустой, стоял прямо перед ним. Он взял шприц, набрал кубик чернил, раскрутил ручку и принялся аккуратно наполнять картридж, что был когда-то одноразовым.
— Кольщик… Наколи мне купола… — тихонько пропел он, понимая, как выглядит его чернильно-заправочная станция со стороны. — Аккуратненько…
Заправил, закрутил, положил перед собой. Писать истории постепенно становилось каким-то анахронизмом — но иногда очень хотелось. Брать аккуратно из стопки, открывать, перелистать через анализы к последнему дневнику, отвести глаза в сторону, вспоминая раны, поставить дату и начать со слов «Общее состояние ближе к средней степени тяжести…»
