— «Вот и подошли мы к самому главному. Служил я в Приморье шесть с половиной лет. Там получил подполковника, потом рванул в Академию. Знай, Рогачев — Приморский край — он за шкафом. И служить тебе за этим шкафом лет десять, пока не решишь на замену рапорт писать». Я, признаться, обалдел от такой откровенности, прямо скажу. А он продолжает: «Знаешь, подполковник, ведь я мог этот шкаф в любое место кабинета поставить. А поставил туда, где он есть сейчас. Подумай…» А думать-то нечего было. Приказ есть, распределен в госпиталь. Вопрос решенный. И стало мне чего-то так страшно… У меня жена, сын — маленький тогда еще был. Куда я попал, думаю? Тут генерал меня снова спрашивает: «Что-то я запамятовал, куда тебя Родина отправила?». «В N-ск», — говорю. «Ну, тут все просто. Там посреди города протекает китайская река Суйфун. На одной стороне реки живут солдаты, на другой — зэки. И раз в год они местами меняются, чтоб не скучно было. Так что ты, когда приедешь, сразу определись, на каком берегу тебе обретаться. А то потом не докажешь, что ты не верблюд…» Вышел я из кабинета, полный оптимизма.
Платонов пододвинул к себе пакет сока, налил полстакана. В кабинете после монолога Рогачева повисла пауза. Ольга, присев на краешек дивана, украдкой поглядывала на часы. Рогачев молча налил себе рюмку водки, застыл с протянутой над столом рукой, думая о чем-то своем.
— Не понял, — подал в тишине голос начальник штаба. — А мы? Нам нальет кто-нибудь?
Виктор отхлебнул сок, тоже посмотрел на часы, встал и молча вышел в коридор отделения. На сегодня по плану несколько перевязок, выполнить их было просто необходимо — требующие к себе внимания больные никогда не оставались у него без присмотра.
Разрезая бинты, он все думал о том, что слишком часто его начальник стал употреблять алкоголь в рабочее время. Слишком часто и слишком много. На операциях это уже бросается в глаза — особенно когда в обеих руках по инструменту. Стучат они друг о друга, он это понимает, но ничего поделать не может. Стучит — и режет, стучит — и шьет. Пару раз даже операцию заканчивал побыстрее — знал, что в кабинете стол накрыт. Платонов потом за него оба раза переделывал, но ничего не сказал. Не мог.
Он помнил, как пять лет назад Рогачев пришел сюда на смену Рыкову, уволившемуся по предельному возрасту, и в госпитале все переменилось. Он был самым общительным, самым решительным и самым грамотным хирургом из всех, кого Платонову довелось видеть за последнее время. В госпитале возник неформальный центр общения — у них в отделении. Рогачев объединил вокруг себя массу людей — хирургов, терапевтов. К нему тянулись все — и потому, что у него всегда было время на друзей, и потому, что он мог дать совет в любой ситуации, помочь в лечении, в жизни… Как-то незаметно его авторитет стал перевешивать уважение к ведущему хирургу. Шаронов, который был не чета своему предшественнику Кравцову (и на войне не был, и по уровню подготовки уступал), это почувствовал, стал к Рогачеву строже — не терпел конкуренции. Они несколько раз вступали в серьезные принципиальные конфликты на профессиональной почве — поначалу тет-а-тет, потом на глазах у коллектива. Соперничество было не на жизнь, а на смерть. Шаронов шаг за шагом сдавал позиции…
И в этот момент Рогачев начал пить. Никто не мог сказать, что послужило толчком к этой жуткой алкогольной эпопее. Просто неожиданно те бутылки, что приносили благодарные пациенты, стали идти не на нужды отделения в качестве оплаты за труд слесарей, электриков и маляров, а напрямую в желудок Рогачева. Платонов и сам иногда выпивал с ним — жизнь по принципу «с утра выпил — весь день свободен» была временами приятной.
Потом Рогачев закружил, особо не скрывая, роман с Ольгой. Виктор этому, честно говоря, не удивился нисколько, можно сказать, даже был готов к этому. Она стала частым гостем в их кабинете. Чересчур частым. Она ходила за пивом, она накрывала стол, она мыла посуду, плюс все остальное, что бывает нужно мужчине от женщины.
Процесс продолжался медленно и неуклонно. О профессиональной деградации Рогачева говорить было рановато, а вот в вопросах морали сдвиги появились. Для него ничего не стоило в пьяном виде осмотреть больного, нахамить старшим по званию, на дежурстве выпить литр водки с компанией друзей…
Тогда же появилась и поговорка «сходить в шкаф».
— Ну что, — говорил Рогачев, — сходим в шкаф — и на операцию?
Он открывал дверцу старого слегка перекошенного серванта, наливал себе рюмку до краев, занюхивал кусочком лимона, переодевался в операционный костюм, и они шли работать. В такие моменты руки у Рогачева не тряслись, что говорило о далеко зашедшем процессе…
