Несмотря на это, они очень удачно сосуществовали как бригада хирургов. «Хороший хирург достоин хорошего ассистента; плохой хирург в нем нуждается», — вспоминал в таких случаях Виктор слова деда. Вдвоем они могли все. Если у Платонова не хватало решительности или умений, на помощь приходил Рогачев. Если начальник допускал пьяный огрех, Платонов указывал ему на него, ничуть не стесняясь реакции, или исправлял его самостоятельно.
… — Что делать с Коваленко? — спросила Татьяна, перевязочная медсестра. Больной давно лежал на столе, а Виктор все стоял, упершись лбом в оконное стекло, и думал, думал…
— Спирт с левосином, Танюша, — ответил он, не сразу придя в себя. — Завтра Коваленко опять со мной, лучше с утра.
Он вышел в коридор, на ходу развязал маску и вдруг понял, что не хочет возвращаться в кабинет.
— Когда же это все кончится… — спросил он сам себя и ответил. — Да никогда. Кончится одно — начнется другое.
Он вошел, принялся бесцельно перебирать истории болезни, стараясь не смотреть в сторону шумной компании. Тарелка с пельменями к тому времени опустела; на столе появилась еще одна бутылка водки. Ольга куда-то исчезла — по-видимому, посчитала свою роль на сегодня полностью выполненной. Вот и хорошо — не будет пошлости с поцелуями в предбаннике, задранными халатами и помадой на небритых щеках…
И тут зазвонил телефон. Пришлось взять трубку:
— Хирургия, Платонов.
— Приветствую, Виктор Сергеевич, это Шаронов.
Машинально приложив палец к губам, чтобы никакие пьяные выкрики не достигли ушей ведущего хирурга, Платонов поприветствовал его в ответ.
— Как обстановка в отделении?
— Все спокойно, тяжелых нет, — ответил Виктор.
— Начальник на месте?
— А куда же он денется… В перевязочную вышел, — сказал Платонов, посмотрев на Рогачева. Тот благодарно кивнул.
— Суть проблемы — везут вам обожженного. Тут недалеко, скоро будут, минут через пять. Если исходить из того, о чем мне доложили, — место ему в реанимации. Будь готов принять больного, ты ж у нас по комбустиологии «академик». Если начальник при памяти — пусть тоже подходит. Но тебе я тут доверяю. У нас тех, кто по ожогам проучился в Питере, лет двадцать не было. Посмотришь — перезвонишь. Нужна будет моя консультация — подойду.
— Понял, выхожу. Если все плохо, будем просить эвакуацию в округ или в краевой ожоговый центр?
— Если все плохо, то он никуда не долетит, ты же знаешь… Хватит рассуждать, выполняй.
Гудки. Виктор задумчиво смотрел перед собой, собираясь с мыслями.
— Чего там случилось? — Рогачев пытался аккуратно отрезать кусок сала, но у него плохо получалось.
— Нам ожог везут…
— Ожог? Кто?
— Непонятно. Ведущий не сказал. Вы тут особо не дергайтесь — я схожу, посмотрю сам. Будет нужна операционная сестра — вызову, все сделаю. Потом только подпись поставите.
Взяв со стола ключи и сотовый телефон, Платонов вышел из здания. Идти было далеко, госпиталь старый, со столетней историей, барачного типа. Каждое отделение занимало свой корпус, что создавало определенные неудобства — не набегаешься на консультации, а зимой и подавно. Но порой в этом находились свои плюсы — шагая от корпуса к корпусу, Виктор успевал подумать, взвесить шансы свои и больных, вспомнить учебники и лекции, сделать какие-то предварительные выводы и надиктовать самому себе диагностическую программу-минимум.
Вот и сейчас — перед ним вставали таблицы определения глубины ожогов, схемы переливания крови и растворов, он видел сразу многих своих пациентов — и тех, кто скончался, и тех, кому удалось выкарабкаться с того света. Все они в эти минуты смотрели на него и ждали — сможет ли…
Возле входа в реанимацию стоял медицинский УАЗик с распахнутыми задними дверцами. Внутри никого не было; водитель курил в сторонке.
— Привезли? — зачем-то спросил Виктор, хотя все и так было понятно.
— Привезли, — кивнул водитель. — Теперь машину проветривать неделю…
Платонов и сам чувствовал запах горелого мяса, свойственный только человеческому телу. К нему примешивались другие запахи — то ли пластмассы, то ли еще чего-то, сразу разобрать было невозможно, да и незачем. Понимающе кивнув шоферу, он вошел внутрь.
Возле входной двери лежала какая-то куча тряпок. Виктор перешагнул ее и понял, что это куски одежды, снятой или срезанной с обожженного. Посреди этого пахнущего свежепотушенным костром вороха светилась офицерская звездочка.
В отделении вовсю царила рабочая суета; реанимация в такие минуты напоминала Платонову муравейник. Сестры и санитарки мелькали у него перед глазами, заставляя порой путать, с кем поздоровался, а кого видит впервые. Он заглянул в реанимационный зал, заметил своего подопечного на дальней от двери кровати и прошел к начальнику отделения.
Борисов рисовал карту.
— Здорово, — протянул Платонов руку. Они поприветствовали друг друга, склонившись над листом с расписанным на нем лечением. — Ты быстро…
— А чего тут думать? — пожал плечами Борисов. — Майор Никитин. Секретчик из штаба армии. Не жилец. Но надо все сделать так, чтобы не было мучительно больно.
— Не жилец, говоришь? — Виктор присел на диван. — А что там с обстоятельствами?
