Он еще раз, прикрыв глаза, вспомнил, нет ли в кабинете какого-то криминала. «Криминалом» считалось все, что было способно вызвать у Ларисы вопросы типа «Откуда это?», «Это кто-то подарил?», «У тебя на компьютере пароль?», «Почему медсестра как-то странно на меня смотрела?» Таких вопросов могло быть очень много, и никогда нельзя было угадать, что именно их вызовет. Пароль на компьютер он никогда не ставил — потому что, по логике Ларисы, пароль означал желание что-то спрятать на компьютере, причем спрятать именно от нее. Проще было создать скрытые папки — на таком уровне она не разбиралась. Туда Платонов убрал номера телефонов, что нельзя было хранить в его списке контактов, и несколько десятков фотографий, каждая из них могла стать шикарным поводом для скандала. А ведь это были самые обыкновенные фотографии с дня рождения начальника и с празднования Дня медика. Просто рядом с Платоновым на этих фотографиях были женщины.
«Если в ближайшие десять минут она ничего не напишет и не позвонит, значит, ничто не привлекло ее внимания», — сам себе сказал Платонов. Ждать было сложно, но он заставил себя, хоть и с трудом, отвлечься от этого мерзкого и липкого ощущения страха и вины за то, что он не делал. Открыл историю болезни и принялся писать — и с каждым написанным словом потихоньку освобождался от этого ожидания. Спустя десять минут взглянул на часы, кивнул сам себе и продолжил…
Начали они без четверти двенадцать. Все шло хорошо только первые полчаса. За это время Платонов сделал доступ, вышел на кишку, через пятнадцать минут от начала операции анестезиолог произнес: «Всех присутствующих — с новым годом!», медсестра напротив вздохнула, а Барсуков решил рассказать какой-то глупый анекдот, но Платонов его оборвал на полуслове.
Еще спустя двадцать минут кишка была рассечена, источник кровотечения найден и прошит, и тут неожиданно на пол упал крючок. Один из тех, что держал Барсуков. Платонов удивленно понял глаза на ассистента — а тот потихоньку заваливался куда-то в сторону подоконника. Медсестра машинально уперлась ему в спину отставленным локтем, но ее сил не хватило, Барсуков сел на пол, а потом упал на бок.
Спустя пару минут, когда анестезиолог сумел достучаться до Лехи, сунув ему нашатырь, стало ясно, что рюмок было все-таки не три. Ему было очень плохо, кружилось голова, тряслись руки. Санитарка вывела ассистента из операционной, и спустя пару секунд все услышали, как его тошнит в раковину. Медсестра встала на место напротив оперирующего хирурга, но такого рода ассистенция была крайне неудобна.
— Вызовите дежурного врача или терапевта, срочно, — потребовал Платонов, а сам пока принялся ушивать продольный разрез в поперечном направлении, как того требовал Гейнеке. Или Микулич. Или оба вместе. И ему были очень нужны еще руки.
Еще через минуту стало известно, что дежурный терапевт не сможет подойти, потому что ему тоже не повезло со встречей нового года — десантная бригада, как профессиональная кукушка, подбросила в госпиталь сразу три пневмонии. Оставался дежурный врач. Помня о том, что он видел в приемном отделении, Платонов Ерохина быстро не ждал и был уверен, что, когда тот придет, будет ненамного лучше Барсукова.
До появления ассистента, с одной медсестрой, которая постоянно отвлекалась от крючков на то, чтобы зарядить иглы, удалось наложить два ряда швов на кишку. Без пяти час Ерохин заглянул в операционную и поинтересовался, нужен ли он еще.
Вопрос не просто разозлил Платонова. Он был готов наорать на Диму, кинуть в него инструментами. Но просто выдохнул и сказал:
— Иди мойся, поможешь ушиваться.
Мылся Дима еще минут десять, постоянно спрашивая у санитарки, что, где и как тут устроено. Анестезиолог выразительно поглядывал на часы; анестезистка сидела в углу, привалившись к баллону с азотом и дремала, подложив на холодный металл вафельное полотенце.
Ерохин подошел к столу, заглянул в рану, вопросительно посмотрел на Платонова. Тот молча дал ему большие крючки, знаком показал — приподнимай, мол, — а сам принялся зашивать лапаротомную рану с верхнего угла.
Для простого дерматолога, коим был Дима, внезапная хирургическая ассистенция оказалась занятием непростым. Это было видно по тому, как часто гуляли крючки по краям раны, как он пытался переложить на них быстро затекающие пальцы и громко сопел сквозь маску.
— Я потом объясню, Дима, — видя всю эту внутреннюю борьбу, сказал Платонов. — Потерпи немного, еще минут двадцать.
Шов за швом они продвигались к завершению операции. Медсестра подавала инструменты безошибочно, хотя было около половины второго ночи — вот что значит профессионализм. Санитарка спросила:
— Пить никто не хочет?
Платонов на секунду поднял руку с иглодержателем. Она подала ему под маску кончик отрезанной от капельницы трубочки, вставленной в банку с пятипроцентной глюкозой. Жидкость явно отдавала вкусом резины от пробки, но Платонов не обращал на это внимания, втянул максимально много на несколько глотков. Дима от воды отказался.
