Бесы полностью

Петр Степаныч — астролом и все Божии планиды узнал[448], а и он крити­ке подвержен. Я пред вами, сударь, как пред Истинным[449], потому об вас мно­гим наслышаны. Петр Степанович — одно, а вы, сударь, пожалуй что и дру­гое. У того коли сказано про человека: подлец, так уж кроме подлеца он про него ничего и не ведает. Али сказано — дурак, так уж кроме дурака у него тому человеку и звания нет. А я, может, по вторникам да по средам только дурак, а в четверг и умнее его. Вот он знает теперь про меня, что я очинно паспортом скучаю, — потому в Расее никак нельзя без документа, — так уж и думает, что он мою душу заполонил. Петру Степановичу, я вам скажу, сударь, очинно лег­ко жить на свете, потому он человека сам представит себе да с таким и живет. Окромя того больно скуп. Они в том мнении, что я помимо их не посмею вас беспокоить, а я пред вами, сударь, как пред Истинным, — вот уже четвертую ночь вашей милости на сем мосту поджидаю, в том предмете, что и кроме них могу тихими стопами свой собственный путь найти[450]. Лучше, думаю, я уж са­погу поклонюсь, а не лаптю⁴.

А кто тебе сказал, что я ночью по мосту пойду?

А уж это, признаться, стороной вышло, больше по глупости капитана Лебядкина, потому они никак чтоб удержать в себе не умеют. Так три-то цел­ковых с вашей милости, примером, за три дня и три ночи, за скуку придутся. А что одежи промокло, так мы уж, из обиды одной, молчим.

Мне налево, тебе направо; мост кончен. Слушай, Федор, я люблю, что­бы мое слово понимали раз навсегда: не дам тебе ни копейки, вперед мне ни на мосту и нигде не встречайся, нужды в тебе не имею и не буду иметь, а если ты не послушаешься — свяжу и в полицию. Марш!

Эхма, за компанию по крайности набросьте, веселее было идти-с.

Пошел!

Да вы дорогу-то здешнюю знаете ли-с? Ведь тут такие проулки пойдут. я бы мог руководствовать, потому здешний город — это всё равно, что черт в корзине нес, да растрес[451].

Эй, свяжу! — грозно обернулся Николай Всеволодович.

Рассудите, может быть, сударь; сироту долго ли изобидеть.

Нет, ты, видно, уверен в себе!

Я, сударь, в вас уверен, а не то чтоб очинно в себе.

Не нужен ты мне совсем, я сказал!

Да вы-то мне нужны, сударь, вот что-с. Подожду вас на обратном пути, так уж и быть.

Честное слово даю: коли встречу — свяжу.

Так я уж и кушачок приготовлю-с. Счастливого пути, сударь, всё под зонтиком сироту обогрели, на одном этом по гроб жизни благодарны будем.

Он отстал. Николай Всеволодович дошел до места озабоченный. Этот с неба упавший человек совершенно был убежден в своей для него необходи­мости и слишком нагло спешил заявить об этом. Вообще с ним не церемони­лись. Но могло быть и то, что бродяга не всё лгал и напрашивался на службу в самом деле только от себя, и именно потихоньку от Петра Степановича; а уж это было всего любопытнее.

II

Дом, до которого дошел Николай Всеволодович, стоял в пустынном за­коулке между заборами, за которыми тянулись огороды, буквально на самом краю города. Это был совсем уединенный небольшой деревянный домик, только что отстроенный и еще не обшитый тесом. В одном из окошек ставни были нарочно не заперты и на подоконнике стояла свеча — видимо, с целью служить маяком ожидаемому на сегодня позднему гостю. Шагов еще за трид­цать Николай Всеволодович отличил стоявшую на крылечке фигуру высокого ростом человека, вероятно хозяина помещения, вышедшего в нетерпении по­смотреть на дорогу. Послышался и голос его, нетерпеливый и как бы робкий:

Это вы-с? Вы-с?

Я, — отозвался Николай Всеволодович, не раньше как совсем дойдя до крыльца и свертывая зонтик.

Наконец-то-с! — затоптался и засуетился капитан Лебядкин, — это был он, — пожалуйте зонтичек; очень мокро-с; я его разверну здесь на полу в уголку, милости просим, милости просим.

Дверь из сеней в освещенную двумя свечами комнату была отворена настежь.

Если бы только не ваше слово о несомненном прибытии, то перестал бы верить.

Три четверти первого, — посмотрел на часы Николай Всеволодович, вступая в комнату.

И при этом дождь и такое интересное расстояние. Часов у меня нет, а из окна одни огороды, так что. отстаешь от событий. но, собственно, не в ропот, потому и не смею, не смею, а единственно лишь от нетерпения, снедае­мого всю неделю, чтобы наконец. разрешиться.

Как?

Судьбу свою услыхать, Николай Всеволодович. Милости просим.

Он склонился, указывая на место у столика пред диваном.

Николай Всеволодович осмотрелся; комната была крошечная, низенькая; мебель самая необходимая, стулья и диван деревянные, тоже совсем новой по­делки, без обивки и без подушек, два липовые столика, один у дивана, а другой в углу, накрытый скатертью, чем-то весь заставленный и прикрытый сверху чи­стейшею салфеткой. Да и вся комната содержалась, по-видимому, в большой чистоте. Капитан Лебядкин дней уже восемь не был пьян; лицо его как-то от­екло и пожелтело, взгляд был беспокойный, любопытный и очевидно недоу­мевающий; слишком заметно было, что он еще сам не знает, каким тоном ему можно заговорить и в какой всего выгоднее было бы прямо попасть.