Бесы полностью

Так я и думал, — бешено прошептал Шатов и стукнул себя кулаком по бедру, — бежал, каналья!

Он взволнованно задумался. Эркель пристально смотрел на на него, мол­чал и ждал.

Как же вы возьмете? Ведь это нельзя зараз взять в руки и унести.

Да и не нужно будет. Вы только укажете место, а мы только удостове­римся, что действительно тут зарыто. Мы ведь знаем только, где это место, са­мого места не знаем. А вы разве указывали еще кому-нибудь место?

Шатов посмотрел на него.

Вы-то, вы-то, такой мальчишка, — такой глупенький мальчишка, — вы тоже туда влезли с головой, как баран? Э, да им и надо этакого соку! Ну, сту­пайте! Э-эх! Тот подлец вас всех надул и бежал.

Эркель смотрел ясно и спокойно, но как будто не понимал.

Верховенский бежал, Верховенский! — яростно проскрежетал Шатов.

Да ведь он еще здесь, не уехал. Он только завтра уедет, — мягко и убеди­тельно заметил Эркель. — Я его особенно приглашал присутствовать в качест­ве свидетеля; к нему моя вся инструкция была (соткровенничал он как моло­денький неопытный мальчик). Но он, к сожалению, не согласился, под пред­логом отъезда; да и в самом деле что-то спешит.

Шатов еще раз сожалительно вскинул глазами на простачка, но вдруг мах­нул рукой, как бы подумав: «Стоит жалеть-то».

Хорошо, приду, — оборвал он вдруг, — а теперь убирайтесь, марш!

Итак, я ровно в шесть часов, — вежливо поклонился Эркель и не спе­ша пошел с лестницы.

Дурачок! — не утерпел крикнуть ему вслед с верху лестницы Шатов.

Что-с? — отозвался тот уже снизу.

Ничего, ступайте.

Я думал, вы что-то сказали.

II

Эркель был такой «дурачок», у которого только главного толку не было в голове, царя в голове; но маленького, подчиненного толку у него было доволь­но, даже до хитрости. Фанатически, младенчески преданный «общему делу», а в сущности Петру Верховенскому, он действовал по его инструкции, данной ему в то время, когда в заседании у наших условились и распределили роли на завтра. Петр Степанович, назначая ему роль посланника, успел поговорить с ним минут десять в сторонке. Исполнительная часть была потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой воле нату­ры — о, конечно не иначе как ради «общего» или «великого» дела. Но и это было всё равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию выра­жающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель, быть может, был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и безо всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении. Ему велено было, например, хорошенько, между прочим, высмотреть обстановку Шатова, во время исполнения своего поручения, и когда Шатов, приняв его на лестнице, сболтнул в жару, всего вероятнее не заметив того, что к нему во­ротилась жена, — у Эркеля тотчас же достало инстинктивной хитрости не вы­казать ни малейшего дальнейшего любопытства, несмотря на блеснувшую в уме догадку, что факт воротившейся жены имеет большое значение в успехе их предприятия.

Так в сущности и было: один только этот факт и спас «мерзавцев» от на­мерения Шатова, а вместе с тем и помог им от него «избавиться». Во-пер­вых, он взволновал Шатова, выбил его из колеи, отнял от него обычную про­зорливость и осторожность. Какая-нибудь идея о своей собственной безопас­ности менее всего могла прийти теперь в его голову, занятую совсем другим. Напротив, он с увлечением поверил, что Петр Верховенский завтра бежит: это так совпадало с его подозрениями! Возвратясь в комнату, он опять уселся в угол, уперся локтями в колена и закрыл руками лицо. Горькие мысли его му­чили.

И вот он снова подымал голову, вставал на цыпочки и шел на нее погля­деть: «Господи! Да у нее завтра же разовьется горячка, к утру, пожалуй уже теперь началась! Конечно, простудилась. Она не привыкла к этому ужасному климату, а тут вагон, третий класс, кругом вихрь, дождь, а у нее такой холод­ный бурнусик, совсем никакой одежонки. И тут-то ее оставить, бросить без помощи! Сак-то, сак-то какой крошечный, легкий, сморщенный, десять фун­тов! Бедная, как она изнурена, сколько вынесла! Она горда, оттого и не жалу­ется. Но раздражена, раздражена! Это болезнь: и ангел в болезни станет раз­дражителен. Какой сухой, горячий, должно быть, лоб, как темно под глазами и. и как, однако, прекрасен этот овал лица и эти пышные волосы, как.»

И он поскорее отводил глаза, поскорей отходил, как бы пугаясь одной идеи видеть в ней что-нибудь другое, чем несчастное, измученное существо, которому надо помочь, — «какие уж тут надежды! О, как низок, как подл че­ловек!» — и он шел опять в свой угол, садился, закрывал лицо руками и опять мечтал, опять припоминал. и опять мерещились ему надежды.