Бесы полностью

«„Ох, устала, ох, устала!" — припоминал он ее восклицания, ее слабый, надорванный голос. Господи! Бросить ее теперь, а у ней восемь гривен; про­тянула свой портмоне, старенький, крошечный! Приехала места искать — ну что она понимает в местах, что они понимают в России? Ведь это как блажные дети, всё у них собственные фантазии, ими же созданные; и сердится, бедная, зачем не похожа Россия на их иностранные мечтаньица! О несчастные, о не­винные!.. И однако, в самом деле здесь холодно.»

Он вспомнил, что она жаловалась, что он обещался затопить печь. «Дрова тут, можно принести, не разбудить бы только. Впрочем, можно. А как решить насчет телятины? Встанет, может быть, захочет кушать. Ну, это после; Ки­риллов всю ночь не спит. Чем бы ее накрыть, она так крепко спит, но ей, вер­но, холодно, ах, холодно!»

И он еще раз подошел на нее посмотреть; платье немного завернулось, и половина правой ноги открылась до колена. Он вдруг отвернулся, почти в ис­пуге, снял с себя теплое пальто и, оставшись в стареньком сюртучишке, на­крыл, стараясь не смотреть, обнаженное место.

Зажигание дров, хождение на цыпочках, осматривание спящей, мечты в углу, потом опять осматривание спящей взяли много времени. Прошло два- три часа. И вот в это-то время у Кириллова успели побывать Верховенский и Липутин. Наконец и он задремал в углу. Раздался ее стон; она пробудилась, она звала его; он вскочил как преступник.

Marie! Я было заснул. Ах, какой я подлец, Marie!

Она привстала, озираясь с удивлением, как бы не узнавая, где находится, и вдруг вся всполошилась в негодовании, в гневе:

Я заняла вашу постель, я заснула вне себя от усталости; как смели вы не разбудить меня? Как осмелились подумать, что я намерена быть вам в тя­гость?

Как мог я разбудить тебя, Marie ?

Могли; должны были! Для вас тут нет другой постели, а я заняла вашу. Вы не должны были ставить меня в фальшивое положение. Или вы думаете, я приехала пользоваться вашими благодеяниями? Сейчас извольте занять вашу постель, а я лягу в углу на стульях.

Marie, столько нет стульев, да и нечего постлать.

Ну так просто на полу. Ведь вам же самому придется спать на полу. Я хочу на полу, сейчас, сейчас!

Она встала, хотела шагнуть, но вдруг как бы сильнейшая судорожная боль раз­ом отняла у ней все силы и всю решимость, и она с громким стоном опять упала на постель. Шатов подбежал, но Marie, спрятав лицо в подушки, захватила его руку и изо всей силы стала сжимать и ломать ее в своей руке. Так продолжалось с минуту.

Marie, голубчик, если надо, тут есть доктор Френцель, мне знакомый, очень. Я бы сбегал к нему.

Вздор!

Как вздор? Скажи, Marie, что у тебя болит? А то бы можно припарки. на живот например. Это я и без доктора могу. А то горчичники.

Что ж это? — странно спросила она, подымая голову и испуганно смо­тря на него.

То есть что именно, Marie? — не понимал Шатов, — про что ты спра­шиваешь? О Боже, я совсем теряюсь, Marie, извини, что ничего не понимаю.

Эх, отстаньте, не ваше дело понимать. Да и было бы очень смешно. — горько усмехнулась она. — Говорите мне про что-нибудь. Ходите по комнате и говорите. Не стойте подле меня и не глядите на меня, об этом особенно про­шу вас в пятисотый раз!

Шатов стал ходить по комнате, смотря в пол и изо всех сил стараясь не взглянуть на нее.

Тут — не рассердись, Marie, умоляю тебя, — тут есть телятина, недале­ко, и чай. Ты так мало давеча скушала.

Она брезгливо и злобно замахала рукой. Шатов в отчаянии прикусил язык.

Слушайте, я намерена здесь открыть переплетную, на разумных нача­лах ассоциации[781]. Так как вы здесь живете, то как вы думаете: удастся или нет?

Эх, Marie, у нас и книг-то не читают, да и нет их совсем. Да и станет он книгу переплетать?

Кто он?

Здешний читатель и здешний житель вообще, Marie.

Ну так и говорите яснее, а то: он, а кто он — неизвестно. Грамматики не знаете.

Это в духе языка, Marie, — пробормотал Шатов.

Ах, подите вы с вашим духом, надоели. Почему здешний житель или чи­татель не станет переплетать?

Потому что читать книгу и ее переплетать — это целых два периода раз­вития, и огромных. Сначала он помаленьку читать приучается, веками разуме­ется, но треплет книгу и валяет ее, считая за несерьезную вещь. Переплет же означает уже и уважение к книге, означает, что он не только читать полюбил, но и за дело признал. До этого периода еще вся Россия не дожила. Европа дав­но переплетает.

Это хоть и по-педантски, но по крайней мере неглупо сказано и напо­минает мне три года назад; вы иногда были довольно остроумны три года на­зад.

Она это высказала так же брезгливо, как и все прежние капризные свои фразы.