Бесы полностью

Давай, друг, отдам завтра! Ах, Кириллов!

Это та жена, которая в Швейцарии? Это хорошо. И то, что вы так вбе­жали, тоже хорошо.

Кириллов! — вскричал Шатов, захватывая под локоть чайник, а в обе руки сахар и хлеб, — Кириллов! Если б. если б вы могли отказаться от ваших ужасных фантазий и бросить ваш атеистический бред. о, какой бы вы были человек, Кириллов!

Видно, что вы любите жену после Швейцарии. Это хорошо, если после Швейцарии. Когда надо чаю, приходите опять. Приходите всю ночь, я не сплю совсем. Самовар будет. Берите рубль, вот. Ступайте к жене, я останусь и буду думать о вас и о вашей жене.

Марья Шатова была видимо довольна поспешностию и почти с жадно- стию принялась за чай, но за самоваром бежать не понадобилось: она выпила всего полчашки и проглотила лишь крошечный кусочек хлебца. От телятины брезгливо и раздражительно отказалась.

Ты больна, Marie, всё это так в тебе болезненно. — робко заметил Ша- тов, робко около нее ухаживая.

Конечно, больна, пожалуйста, сядьте. Где вы взяли чай, если не было?

Шатов рассказал про Кириллова, слегка, вкратце. Она кое-что про него

слышала.

Знаю, что сумасшедший; пожалуйста, довольно; мало, что ли, дураков? Так вы были в Америке? Слышала, вы писали.

Да, я. в Париж писал.

Довольно, и пожалуйста, о чем-нибудь другом. Вы по убеждениям сла­вянофил?

Я. я не то что. За невозможностию быть русским стал славянофи­лом, — криво усмехнулся он, с натугой человека, сострившего некстати и че­рез силу.

А вы не русский?

Нет, не русский.

Ну, всё это глупости. Сядьте, прошу вас, наконец. Что вы всё туда-сю­да? Вы думаете, я в бреду? Может, и буду в бреду. Вы говорите, вас только двое в доме?

Двое. внизу.

И всё таких умных. Что внизу? Вы сказали внизу?

Нет, ничего.

Что ничего? Я хочу знать.

Я только хотел сказать, что мы тут теперь двое во дворе, а внизу прежде жили Лебядкины.

Это та, которую сегодня ночью зарезали? — вскинулась она вдруг. — Слышала. Только что приехала, слышала. У вас был пожар?

Да, Marie, да, и, может быть, я делаю страшную подлость в сию минуту, что прощаю подлецов. — встал он вдруг и зашагал по комнате, подняв вверх руки как бы в исступлении.

Но Marie не совсем поняла его. Она слушала ответы рассеянно; она спра­шивала, а не слушала.

Славные дела у вас делаются. Ох, как всё подло! Какие все подлецы! Да сядьте же, прошу вас, наконец, о, как вы меня раздражаете! — и в изнеможе­нии она опустилась головой на подушку.

Marie, я не буду. Ты, может быть, прилегла бы, Marie?

Она не ответила и в бессилии закрыла глаза. Бледное ее лицо стало точно у мертвой. Она заснула почти мгновенно. Шатов посмотрел кругом, поправил свечу, посмотрел еще раз в беспокойстве на ее лицо, крепко сжал пред собой руки и на цыпочках вышел из комнаты в сени. На верху лестницы он уперся лицом в угол и простоял так минут десять, безмолвно и недвижимо. Просто­ял бы и дольше, но вдруг внизу послышались тихие, осторожные шаги. Кто-то подымался вверх. Шатов вспомнил, что забыл запереть калитку.

Кто тут? — спросил он шепотом.

Незнакомый посетитель подымался не спеша и не отвечая. Взойдя наверх, остановился; рассмотреть его было в темноте невозможно; вдруг послышался его осторожный вопрос:

Иван Шатов?

Шатов назвал себя, но немедленно протянул руку, чтоб остановить его; но тот сам схватил его за руку и — Шатов вздрогнул, как бы прикоснувшись к ка­кому-то страшному гаду.

Стойте здесь, — быстро прошептал он, — не входите, я не могу вас те­перь принять. Ко мне воротилась жена. Я вынесу свечу.

Когда он воротился со свечкой, стоял какой-то молоденький офицерик; имени его он не знал, но где-то видел.

Эркель, — отрекомендовался тот. — Видели меня у Виргинского.

Помню; вы сидели и писали. Слушайте, — вскипел вдруг Шатов, иссту­пленно подступая к нему, но говоря по-прежнему шепотом, — вы сейчас мне сделали знак рукой, когда схватили мою руку. Но знайте, я могу наплевать на все эти знаки! Я не признаю. не хочу. Я могу вас спустить сейчас с лестни­цы, знаете вы это?

Нет, я этого ничего не знаю и совсем не знаю, за что вы так рассерди­лись, — незлобиво и почти простодушно ответил гость. — Я имею только пе­редать вам нечто и за тем пришел, главное не желая терять времени. У вас ста­нок, вам не принадлежащий и в котором вы обязаны отчетом, как знаете сами. Мне велено потребовать от вас передать его завтра же, ровно в семь часов по­полудни, Липутину. Кроме того, велено сообщить, что более от вас ничего ни­когда не потребуется.

Ничего?

Совершенно ничего. Ваша просьба исполняется, и вы навсегда устране­ны. Это положительно мне велено вам сообщить.

Кто велел сообщить?

Те, которые передали мне знак.

Вы из-за границы?

Это. это, я думаю, для вас безразлично.

Э, черт! А почему вы раньше не приходили, если вам велено?

Я следовал некоторым инструкциям и был не один.

Понимаю, понимаю, что были не один. Э. черт! А зачем Липутин сам не пришел?

Итак, я явлюсь за вами завтра ровно в шесть часов вечера, и пойдем туда пешком. Кроме нас троих, никого не будет.

Верховенский будет ?

Нет, его не будет. Верховенский уезжает завтра поутру из города, в одиннадцать часов.