Marie, Marie, — в умилении обратился к ней Шатов, — о Marie! Если б ты знала, сколько в эти три года прошло и проехало! Я слышал потом, что ты будто бы презирала меня за перемену убеждений. Кого ж я бросил? Врагов живой жизни; устарелых либералишек, боящихся собственной независимости; лакеев мысли, врагов личности и свободы, дряхлых проповедников мертвечины и тухлятины! Что у них: старчество, золотая средина, самая мещанская, подлая бездарность, завистливое равенство, равенство без собственного достоинства, равенство, как сознает его лакей или как сознавал француз девяносто третьего года.[782] А главное, везде мерзавцы, мерзавцы и мерзавцы!
Да, мерзавцев много, — отрывисто и болезненно проговорила она. Она лежала протянувшись, недвижимо и как бы боясь пошевелиться, откинувшись головой на подушку, несколько вбок, смотря в потолок утомленным, но горячим взглядом. Лицо ее было бледно, губы высохли и запеклись.
Ты сознаешь, Marie, сознаешь! — воскликнул Шатов. Она хотела было сделать отрицательный знак головой, и вдруг с нею сделалась прежняя судорога. Опять она спрятала лицо в подушку и опять изо всей силы целую минуту сжимала до боли руку подбежавшего и обезумевшего от ужаса Шатова.
Marie, Marie! Но ведь это, может быть, очень серьезно, Marie!
Молчите. Я не хочу, не хочу, — восклицала она почти в ярости, повертываясь опять вверх лицом, — не смейте глядеть на меня, с вашим состраданием! Ходите по комнате, говорите что-нибудь, говорите.
Шатов как потерянный начал было снова что-то бормотать.
Вы чем здесь занимаетесь? — спросила она, с брезгливым нетерпением перебивая его.
На контору к купцу одному хожу. Я, Marie, если б особенно захотел, мог бы и здесь хорошие деньги доставать.
Тем для вас лучше.
Ах, не подумай чего, Marie, я так сказал.
А еще что делаете? Что проповедуете? Ведь вы не можете не проповедовать; таков характер!
Бога проповедую, Marie.
В которого сами не верите. Этой идеи я никогда не могла понять.
Оставим, Marie, это потом.
Что такое была здесь эта Марья Тимофеевна?
Это тоже мы потом, Marie.
Не смейте мне делать такие замечания! Правда ли, что смерть эту можно отнести к злодейству. этих людей?
Непременно так, — проскрежетал Шатов.
Marie вдруг подняла голову и болезненно прокричала:
Не смейте мне больше говорить об этом, никогда не смейте, никогда не смейте!
И она опять упала на постель в припадке той же судорожной боли; это уже в третий раз, но на этот раз стоны стали громче, обратились в крики.
О, несносный человек! О, нестерпимый человек! — металась она, уже не жалея себя, отталкивая стоявшего над нею Шатова.
Marie, я буду что хочешь. я буду ходить, говорить.
Да неужто вы не видите, что началось?
Что началось, Marie?
А почем я знаю? Я разве тут знаю что-нибудь. О, проклятая! О, будь проклято всё заране!
Marie, если б ты сказала, что начинается. а то я. что я пойму, если так?
Вы отвлеченный, бесполезный болтун. О, будь проклято всё на свете!
Marie! Marie!
Он серьезно подумал, что с ней начинается помешательство.
Да неужели вы, наконец, не видите, что я мучаюсь родами, — приподнялась она, смотря на него со страшною, болезненною, исказившею всё лицо ее злобой. — Будь он заране проклят, этот ребенок!
Marie, — воскликнул Шатов, догадавшись наконец, в чем дело, — Marie. Но что же ты не сказала заране? — спохватился он вдруг и с энергическою решимостью схватил свою фуражку.
А я почем знала, входя сюда? Неужто пришла бы к вам? Мне сказали, еще через десять дней! Куда же вы, куда же вы, не смейте.
За повивальною бабкой! я продам револьвер; прежде всего теперь деньги!
Не смейте ничего, не смейте повивальную бабку, просто бабу, старуху, у меня в портмоне восемь гривен. Родят же деревенские бабы без бабок. А околею, так тем лучше.
И бабка будет, и старуха будет. Только как я, как я оставлю тебя одну, Marie!
Но, сообразив, что лучше теперь оставить ее одну, несмотря на всё ее исступление, чем потом оставить без помощи, он, не слушая ее стонов, ни гневливых восклицаний и надеясь на свои ноги, пустился сломя голову с лестницы.
III
Прежде всего к Кириллову. Было уже около часу пополуночи. Кириллов стоял посреди комнаты.
Кириллов, жена родит!
То есть как?
Родит, ребенка родит!
Вы. не ошибаетесь?
О нет, нет, у ней судороги!.. Надо бабу, старуху какую-нибудь, непременно сейчас. Можно теперь достать? У вас было много старух.
Очень жаль, что я родить не умею, — задумчиво отвечал Кириллов, — то есть не я родить не умею, а сделать так, чтобы родить, не умею. или. Нет, это я не умею сказать.
То есть вы не можете сами помочь в родах; но я не про то; старуху, старуху, я прошу бабу, сиделку, служанку!
Старуха будет, только, может быть, не сейчас. Если хотите, я вместо.
О, невозможно; я теперь к Виргинской, к бабке.
Мерзавка!
О да, Кириллов, да, но она лучше всех! О да, всё это будет без благоговения, без радости, брезгливо, с бранью, с богохульством — при такой великой тайне, появлении нового существа!.. О, она уж теперь проклинает его!..
Если хотите, я.
