Бесы полностью

Нет, нет, а пока я буду бегать (о, я притащу Виргинскую!), вы иногда подходите к моей лестнице и тихонько прислушивайтесь, но не смейте вхо­дить, вы ее испугаете, ни за что не входите, вы только слушайте. на всякий ужасный случай. Ну, если что крайнее случится, тогда войдите.

Понимаю. Денег еще рубль. Вот. Я хотел завтра курицу, теперь не хочу. Бегите скорей, бегите изо всей силы. Самовар всю ночь.

Кириллов ничего не знал о намерениях насчет Шатова, да и прежде никогда не знал о всей степени опасности, ему угрожающей. Знал только, что у него ка­кие-то старые счеты с «теми людьми», и хотя сам был в это дело отчасти заме­шан сообщенными ему из-за границы инструкциями (впрочем, весьма поверх­ностными, ибо близко он ни в чем не участвовал), но в последнее время он всё бросил, все поручения, совершенно устранил себя от всяких дел, прежде же все­го от «общего дела», и предался жизни созерцательной. Петр Верховенский в заседании хотя и позвал Липутина к Кириллову, чтоб удостовериться, что тот примет в данный момент «дело Шатова» на себя, но, однако, в объяснениях с Кирилловым ни слова не сказал про Шатова, даже не намекнул, — вероятно считая неполитичным, а Кириллова даже и неблагонадежным, и оставив до зав­тра, когда уже всё будет сделано, а Кириллову, стало быть, будет уже «всё рав­но»; по крайней мере так рассуждал о Кириллове Петр Степанович. Липутин тоже очень заметил, что о Шатове, несмотря на обещание, ни слова не было упо­мянуто, но Липутин был слишком взволнован, чтобы протестовать.

Как вихрь бежал Шатов в Муравьиную улицу, проклиная расстояние и не видя ему конца.

Надо было долго стучать у Виргинского: все давно уже спали. Но Шатов изо всей силы и безо всякой церемонии заколотил в ставню. Цепная собака на дворе рвалась и заливалась злобным лаем. Собаки всей улицы подхватили; поднялся собачий гам.

Что вы стучите и чего вам угодно? — раздался наконец у окна мягкий и несоответственный «оскорблению» голос самого Виргинского. Ставня при­отворилась, открылась и форточка.

Кто там, какой подлец? — злобно провизжал уже совершенно соответст­венный оскорблению женский голос старой девы, родственницы Виргинского.

Я, Шатов, ко мне воротилась жена и теперь сейчас родит.

Ну пусть и родит, убирайтесь!

Я за Ариной Прохоровной, я не уйду без Арины Прохоровны!

Не может она ко всякому ходить. По ночам особая практика. Убирай­тесь к Макшеевой и не смейте шуметь! — трещал обозленный женский голос. Слышно было, как Виргинский останавливал; но старая дева его отталкива­ла и не уступала.

Я не уйду! — прокричал опять Шатов.

Подождите, подождите же! — прикрикнул наконец Виргинский, оси­лив деву. — Прошу вас, Шатов, подождать пять минут, я разбужу Арину Про­хоровну, и, пожалуйста, не стучите и не кричите. О, как всё это ужасно!

Через пять бесконечных минут явилась Арина Прохоровна.

К вам жена приехала? — послышался из форточки ее голос и, к удивле­нию Шатова, вовсе не злой, а так только по-обыкновенному повелительный; но Арина Прохоровна иначе и не могла говорить.

Да, жена, и родит.

Марья Игнатьевна?

Да, Марья Игнатьевна. Разумеется, Марья Игнатьевна!

Наступило молчание. Шатов ждал. В доме перешептывались.

Она давно приехала? — спросила опять madame Виргинская.

Сегодня вечером, в восемь часов. Пожалуйста, поскорей.

Опять пошептались, опять как будто посоветовались.

Слушайте, вы не ошибаетесь? Она сама вас послала за мной?

Нет, она не посылала за вами, она хочет бабу, простую бабу, чтобы меня не обременять расходами, но не беспокойтесь, я заплачу.

Хорошо, приду, заплатите или нет. Я всегда ценила независимые чувст­ва Марьи Игнатьевны, хотя она, может быть, не помнит меня. Есть у вас самые необходимые вещи?

Ничего нет, но всё будет, будет, будет.

«Есть же и в этих людях великодушие! — думал Шатов, направляясь к Лямшину. — Убеждения и человек — это, кажется, две вещи во многом раз­личные. Я, может быть, много виноват пред ними!.. Все виноваты, все винова­ты и. если бы в этом все убедились!..»

У Лямшина пришлось стучать недолго; к удивлению, он мигом отворил форточку, вскочив с постели босой и в белье, рискуя насморком; а он очень был мнителен и постоянно заботился о своем здоровье. Но была особая при­чина такой чуткости и поспешности: Лямшин трепетал весь вечер и до сих пор еще не мог заснуть от волнения вследствие заседания у наших; ему всё ме­рещилось посещение некоторых незваных и уже совсем нежеланных гостей.

Известие о доносе Шатова больше всего его мучило. И вот вдруг, как нароч­но, так ужасно громко застучали в окошко!..

Он до того струсил, увидав Шатова, что тотчас же захлопнул форточку и убежал на кровать. Шатов стал неистово стучать и кричать.

Как вы смеете так стучать среди ночи? — грозно, но замирая от стра­ху, крикнул Лямшин, по крайней мере минуты через две решившись отворить снова форточку и убедившись, наконец, что Шатов пришел один.

Вот вам револьвер; берите обратно, давайте пятнадцать рублей.

Что это, вы пьяны? Это разбой; я только простужусь. Постойте, я сей­час плед накину.