Бесы полностью

Сейчас давайте пятнадцать рублей. Если не дадите, буду стучать и кри­чать до зари; я у вас раму выбью.

А я закричу караул, и вас в каталажку возьмут.

А я немой, что ли? Я не закричу караул? Кому бояться караула, вам или мне?

И вы можете питать такие подлые убеждения. Я знаю, на что вы на­мекаете. Стойте, стойте, ради Бога, не стучите! Помилуйте, у кого деньги ночью? Ну зачем вам деньги, если вы не пьяны?

Ко мне жена воротилась. Я вам десять рублей скинул, я ни разу не стре­лял; берите револьвер, берите сию минуту.

Лямшин машинально протянул из форточки руку и принял револьвер; по­дождал и вдруг, быстро выскочив головой из форточки, пролепетал, как бы не помня себя и с ознобом в спине:

Вы врете, к вам совсем не пришла жена. Это. это вы просто хотите ку­да-нибудь убежать.

Дурак вы, куда мне бежать? Это ваш Петр Верховенский пусть бежит, а не я. Я был сейчас у бабки Виргинской, и она тотчас согласилась ко мне прийти. Справьтесь. Жена мучается; нужны деньги; давайте денег!

Целый фейерверк идей блеснул в изворотливом уме Лямшина. Всё вдруг приняло другой оборот, но всё еще страх не давал рассудить.

Да как же. ведь вы не живете с женой?

А я вам голову пробью за такие вопросы.

Ах, Бог мой, простите, понимаю, меня только ошеломило. Но я пони­маю, понимаю. Но. но — неужели Арина Прохоровна придет? Вы сказали сейчас, что она пошла? Знаете, ведь это неправда. Видите, видите, видите, как вы говорите неправду на каждом шагу.

Она, наверно, теперь у жены сидит, не задерживайте, я не виноват, что вы глупы.

Неправда, я не глуп. Извините меня, никак не могу.

И он, совсем уже потерявшись, в третий раз стал опять запирать, но Ша- тов так завопил, что он мигом опять выставился.

Но это совершенное посягновение на личность! Чего вы от меня тре­буете, ну чего, чего? — формулируйте! И заметьте, заметьте себе, среди такой ночи!

Пятнадцать рублей требую, баранья голова!

Но я, может, вовсе не хочу брать назад револьвер. Вы не имеете права. Вы купили вещь — и всё кончено, и не имеете права. Я такую сумму ночью ни за что не могу. Где я достану такую сумму?

У тебя всегда деньги есть; я тебе сбавил десять рублей, но ты известный жиденок.

Приходите послезавтра, — слышите, послезавтра утром, ровно в две­надцать часов, и я всё отдам, всё, не правда ли?

Шатов в третий раз неистово застучал в раму:

Давай десять рублей, а завтра чем свет утром пять.

Нет, послезавтра утром пять, а завтра, ей-Богу, не будет. Лучше и не приходите, лучше не приходите.

Давай десять; о, подлец!

За что же вы так ругаетесь? Подождите, надобно засветить; вы вот сте­кло выбили. Кто по ночам так ругается? Вот! — протянул он из окна бумаж­ку.

Шатов схватил — бумажка была пятирублевая.

Ей-Богу, не могу, хоть зарежьте, не могу, послезавтра всё могу, а теперь ничего не могу.

Не уйду! — заревел Шатов.

Ну вот берите, вот еще, видите еще, а больше не дам. Ну хоть орите во всё горло, не дам, ну хоть что бы там ни было, не дам; не дам и не дам!

Он был в исступлении, в отчаянии, в поту. Две кредитки, которые он еще выдал, были рублевые. Всего скопилось у Шатова семь рублей.

Ну черт с тобой, завтра приду. Изобью тебя, Лямшин, если не пригото­вишь восьми рублей.

«А дома-то меня не будет, дурак!» — быстро подумал про себя Лямшин.

Стойте, стойте! — неистово закричал он вслед Шатову, который уже побежал. — Стойте, воротитесь. Скажите, пожалуйста, это правду вы сказа­ли, что к вам воротилась жена?

Дурак! — плюнул Шатов и побежал что было мочи домой.

IV

Замечу, что Арина Прохоровна ничего не знала о вчерашних намерениях, принятых в заседании. Виргинский, возвратясь домой, пораженный и осла­бевший, не осмелился сообщить ей принятое решение; но все-таки не утерпел и открыл половину, — то есть всё известие, сообщенное Верховенским о не­пременном намерении Шатова донести; но тут же заявил, что не совсем дове­ряет известию. Арина Прохоровна испугалась ужасно. Вот почему, когда при­бежал за нею Шатов, она, несмотря на то что была утомлена, промаявшись с одною родильницей всю прошлую ночь, немедленно решилась пойти. Она всегда была уверена, что «такая дрянь, как Шатов, способен на гражданскую подлость»; но прибытие Марьи Игнатьевны подводило дело под новую точ­ку зрения. Испуг Шатова, отчаянный тон его просьб, мольбы о помощи обо­значали переворот в чувствах предателя: человек, решившийся даже предать себя, чтобы только погубить других, кажется, имел бы другой вид и тон, чем представлялось в действительности. Одним словом, Арина Прохоровна ре­шилась рассмотреть всё сама, своими глазами. Виргинский остался очень до­волен ее решимостью — как будто пять пудов с него сняли! У него даже роди­лась надежда: вид Шатова показался ему в высшей степени несоответствен­ным предположению Верховенского.